Мамба в СССР. Черный курсант (СИ)

Из окружавшей нас толпы вышли всего трое бойцов, все прочие остались стоять. Оглянувшись на этих храбрецов, я хмыкнул, а потом, запрокинув голову к небу, расхохотался как сумасшедший.
— Змееголовый, услышь меня! Ты видишь, как измельчали солдаты в Африке?! Они растеряли отвагу и мужество и уже не способны идти на выручку своим товарищам и братьям! А когда-то чёрные воины шли в атаку против винтовок с копьями и мечами! Шли на смерть и умирали молча без всякого страха. Как изменился мир, как он изменился…
Правая рука опустилась к кобуре, расстегнув её одним ловким движением.
— Лейтенант, ты предатель. Ты предаёшь не только свою честь, если она у тебя есть, но и своих солдат. Такие как ты недостойны жить.
Лейтенант не сразу уловил мои намерения, а когда до него дошло, оказалось слишком поздно. Правая рука скользнула в кобуру, молниеносно выхватив оттуда «Мамбу». Лёгкий щелчок снятого предохранителя, нажатие на спусковой курок… Безотказный пистолет выстрелил, и тело эфиопского офицера рухнуло.
Сделав шаг вперёд, я прицелился и пальнул прямо в голову, добив труса и предателя. Красноречиво повёл пистолетом в сторону толпы, но никто даже не дёрнулся прийти на помощь мёртвому или как-то опротестовать это убийство. Наклонившись к телу, я провёл рукой по голове трупа и, собрав с него кровь, поднял окровавленную руку вверх.
— Его кровь на мне. А моя — во мне! Тебе, Змееголовый, посвящаю его душу.
Будто в ответ на мой призыв, большая серая туча на миг заслонила солнце, наводя тень на растерявшуюся толпу и словно отвечая: «Тебя услышали!». Этот момент не укрылся и от солдат, многие из которых невольно возвели глаза к небу.
— Лейтенант Сахам — предатель и трус, проклятый всеми богами Африки! Больше офицеров не осталось, поэтому... — сделал я небольшую паузу, а потом громогласно заорал: — Слушай мою команду: разобраться, кто пехота, кто артиллерист, кто танкист! Строиться, вашу мать, по категориям!
Бойцы зашевелились, собираясь по родам войск. Теперь указания можно раздавать адресно:
— Ты и ты, — я ткнул пальцем в стрелков, — проверить пулемёт на броне! Вам, — указал рукой на солдат в танковой форме, — привести в боевую готовность орудие и пулемёт на танке! Всем проверить оружие! Раненых в броневик! Возвращаемся назад и снова вступаем в бой. Танк и броня останутся на входе в ущелье, бойцы пойдут в атаку во главе со мной. Кому что не понятно?
Возражений ни от кого не последовало. Дождавшись выполнения своих команд, я снова заорал:
— К бою!
Среди спасшихся мехвода танка не наблюдалось, зато нашлось несколько моих артиллеристов, да и не моих тоже. Раненых, вернее легкораненых было всего пятеро. Остальные, видимо, просто не смогли залезть на несущиеся боевые машины.
Я влез в танк и, развернув громоздкую машину, направил его в сторону ущелья. За мной, правда не сразу, двинулся и БТР. Раненые, получив помощь, тоже изъявили желание спасать своих товарищей. Тормознув там, где засада точно заканчивалась, я высунулся из люка и приложил к глазам найденный в танке бинокль.
Оптика услужливо приблизила картину медленно затихающего боя. Кое-где ещё стреляли, но сопротивление было практически подавлено. Повстанцы, сознавая себя победителями, постепенно стекались со склонов к дороге, время от времени постреливая.
Как я и предполагал, оказалось их не так и много. Вооружены все автоматами, винтовками и гранатомётами. Последних, кстати, наблюдалось неприлично много. И для нас это обстоятельство было весьма некстати.
Увлечённые предстоящим грабежом, напавшие на колонну эритрейцы заметили нас не сразу. Воспользовавшись этим, мы смогли приблизиться чуть ближе.
— Осколочным, огонь! — скомандовал я.
Наведённое заранее орудие громыхнуло выстрелом. Снаряд просвистел над головами повстанцев и взорвался позади них, осыпав всё вокруг осколками и камнями.
— Перелёт! — констатировал я. — Почему пулемёты молчат? Открыть огонь! Пехоте приготовиться, рассыпаться цепью и по моей команде: вперёд! Цельсь! Огонь!
Второй выстрел оказался намного удачнее, положив несколько солдат противника. Вскоре к нам присоединился танковый пулемёт, нанося ощутимый урон повстанцам. Однако и те, оправившись от удивления, развернулись в нашем направлении и теперь огрызались яростным огнём, уже не рассчитывая на лёгкую добычу.
 
Долго так продолжаться не могло, всё же перевес сил был явно на стороне повстанцев, да и крупнокалиберные пулемёты у них также имелись. Сбив с пятого выстрела один из них, я соскочил с танка и повёл людей в атаку.
— Всем стрелять по правому склону! Вперёд! Хурра!
Весь мой небольшой отряд поднялся с земли и помчался в атаку. Дорога шла под уклон, и бежалось вроде бы легко, но лишь поначалу. Правый фланг, откуда сошли уже почти все повстанцы, находился чуть выше по склону горы.
Солдаты, стреляя на ходу, бежали наравне со мной. Я не особо рвался вперёд, рискуя попасть под прицельный огонь, но и плестись в хвосте тоже не мог себе позволить. Командир — всему пример! Поэтому я мчался среди прочих, надеясь только на себя и удачу от Змееголового. Другого выхода я не видел.
Повстанцы активно отстреливались. Жаркая атака разбудила старые воспоминания, словно всколыхнула заросшее тиной и ряской болото. Ненависть к врагам и жажда убийства накрыли меня с головой, прокатившись электрическим разрядом от головы к сердцу. Затем, будто хлебнув озверина, заряженная яростью кровь пошла вверх, ударив теперь в голову. Глаза тут же налились кровью, а мир поменял цвета, став багрово-чёрным.
Автомат затрясся в моих руках, злобно выплёвывая из себя пули. Две из них отшвырнули с моего пути одного из повстанцев, и тот полетел на землю. Другой едва вскинул автомат, как упал следом с пробитым черепом.
Опустевший магазин полетел прочь, взамен с почти неслышным в канонаде боя щелчком встал полный. И снова: крик, очередь, бульканье пробитых лёгких врага, кровь на лице другого. Успеваю заметить, как глаза застреленного в упор эритрейца (буквально мгновение назад такие живые, горящие праведным гневом!) медленно тускнеют, навсегда прощаясь с этим миром.
— Тебе, Змееголовый!
Рядом со мной бежали, стреляли, убивали, а порой и замертво падали мои солдаты. Но всё это проходило мимо моего сознания. Опустел второй магазин, за ним третий. Пули рвали мою одежду и свистели над головой, но я ощущал только жажду победы. Мир сузился, словно превратился в окуляр прицела, показывая лишь то, на что я бросал свой взгляд. Наконец, повстанцы дрогнули. Это заметили и оказавшиеся в западне эфиопы. Солдаты, казалось бы, уже потерявшие волю к сопротивлению, ударили по эритрейцам сзади.
Бросая оружие, повстанцы с правого склона бросились бежать. Их догоняли, добивая в спину. Не помню, как в моей руке оказался здоровенный кинжал, но именно с ним я вступил в рукопашный бой с мятежниками, устремившимися на помощь своим товарищам с противоположного склона.
Выглядел я зловеще: в правой руке зажат кинжал, в левой пистолет. Выстрел, удар кинжалом, выстрел, выстрел, выстрел. Выскочивший из-за машины повстанец вскинул автомат и дал очередь в упор. Словно предчувствуя, что произойдёт, я заранее кинулся стрелявшему в ноги и, уже лёжа, направил пистолет ему на живот.
Пропахав пах, три пули выпростали наружу человеческие кишки и ярко-алую кровь. С громким криком эритреец упал на землю. Привстав, я ударил его кинжалом, даря быструю смерть.
— Тебе, Змееголовый!
— Принимаю, Мамба! — мелькнул в воспалённом мозгу отголосок бесплотного голоса.
И я побежал дальше.
Очнулся не скоро и то только после того, как понял: бой окончен. Передо мной лежал испуганный эфиоп и орал мне в лицо:
— Я свой, свой я! Солдат, эфиоп…
На этом его аргументы иссякли, а у меня в мозгу словно щёлкнул невидимый тумблер, переключая сознание с режима реального боя на режим мирного времени и выкидывая меня из багрового мрака, в котором до этого находился.
— Вижу, — убрав руку с кинжалом, сказал я. — Живи, солдат!