Кровь богов и монстров (ЛП)

Ответственности? Желание повернуться и влепить ей пощечину нарастает подобно приливной волне. К сожалению, даже когда желание набухает, оно разбивается о скалы, которые не дают ему нанести какой-либо ущерб, и я остаюсь там, где я есть. Зрение все темнеет, мое тело полностью выпрямляется, когда боль пронзает меня насквозь.
Как будто она наконец — к счастью — почувствовала мои судорожные мучения — Офелия становится осторожнее: её пальцы нежно скользят к шее, ноготь поддевает камень, и, наконец, эта проклятая штука выходит. Все её попытки — подковырнуть, расшатать — окупаются. Камень выскальзывает из моей кожи, и почти сразу следом приходит тепло — разливается от раны на шее по всему телу, растекаясь по конечностям.
  
Изображение комнаты снова оживает, и я снова могу видеть — по-настоящему видеть. Я моргаю и хмурюсь. На самом деле, мое зрение намного лучше, чем когда-либо. Отслаивающиеся обои, которые когда-то были плоским гротескным рисунком, превращаются в тысячи крошечных волокон, вплетенных друг в друга и растянутых в материал, покрывающий стену. Я могу точно определить каждую отдельную трещину и древесину за ней, покрытую глубокими бороздками.
Медленно, сбитая с толку странными ощущениями, пронизывающими меня, и осознавая, что моя собственная кожа срастается и заживает гораздо быстрее, чем когда-либо прежде, я поворачиваюсь лицом к женщине за моей спиной. Ее пальцы покрыты кровью, но она не двигается, чтобы вытереть их.
Если раньше я этого не замечала, то теперь я вижу мягкие следы макияжа на ее коже — покрывающие… как я понимаю, больше морщин. Гораздо больше, чем я когда-либо замечала раньше. Пудра нанесена легким слоем, но все еще присутствует, и она больше не маскирует тени под глазами Офелии или ее запавшие глазницы. Ее губы, когда-то полные, теперь, как я понимаю, сухие и потрескавшиеся под слоем какой-то глянцевой помады.
Впервые я вижу. Увидеть все это так, как я не видела уже десять лет, так, как я забыла, что это возможно. Это заставляет мою голову пульсировать от всей информации, которая сразу обрушивается на меня.
— Я сделаю все возможное, чтобы не стать тобой, — ловлю я себя на том, что говорю.
— Ты же не это имеешь в виду, — говорит она со вздохом, как будто эти слова настолько очевидны, что она раздражена, что вообще должна их произносить.
Я смотрю на нее, и когда мои глаза встречаются с ее, я повторяю на выдохе. — Чего бы. Это. Ни стоило.
Ее губы приоткрываются, а глаза сужаются. — Кайра. — Она произносит мое имя, как мать, готовая отчитать непокорного ребенка, но я не ребенок и не была им очень долгое время.
— Я серьезно, — говорю я спокойным тоном. Я не чувствую необходимости кричать. Если я сделаю слова громче, они не станут правдивее. — С меня хватит.
Брови Офелии хмурятся, а губы изгибаются. — Что ты…
— Я устала позволять всем остальным принимать решения за меня, — говорю я. Меня пробирает какой-то озноб. Он начинается на кончиках моих пальцев и медленно ползет вверх по рукам, по костяшкам пальцев к запястьям.
— Я думаю, мне потребовалось так много времени, чтобы понять, что на самом деле я никогда не делала выбор для себя, — продолжаю я. — Я не выбирала, чтобы родиться…
Офелия усмехается, резкий сардонический смешок вырывается из ее горла, когда она прерывает меня. Она закатывает глаза, а затем машет рукой, хмурый взгляд и замешательство немного разглаживаются. Одного взгляда на ее лицо. Этого достаточно, и я знаю, что она не понимает, что я имею в виду. Затем она заговаривает, и мое предположение подтверждается.
— Ты не выбирала родится? — Она снова качает головой. — Ты все равно извлекла из этого пользу. Тебе были предоставлены возможности, за которые другие готовы были бы убить.
Я наклоняю голову набок и мгновение смотрю на нее. Она не поймет. Неважно, что я говорю или делаю. Возможно, я только сейчас это осознаю, но есть люди, которых ты ни в чем не сможешь убедить. Они всю свою жизнь будут верить, что небо фиолетовое, и нахуй любого, кто скажет иначе. Я знаю это… Но каким-то образом мои следующие слова все равно вырываются наружу.
— Если бы тебе сказали, что ты можешь потерять либо правую, либо левую руку, что бы ты выбрала? — Внезапно спрашиваю я.
Офелия моргает. — Прости? — По ее тону можно предположить, что она думает, что я сошла с ума.
— Произошел несчастный случай, и ты должна отдать одну руку. Какую ты выбирешь, правую или левую? — Я спрашиваю.
Она делает паузу, но через мгновение отвечает. — Левую.
Я киваю, ничуть не удивленная. Она правша. Следовательно, ее выбор имеет смысл. — Хорошо, тогда, по твоему собственному выбору, ты лишаешься левой руки. Ты согласна?
Офелия хмурится. — Это смешно, — огрызается она.
— Ты лишаешься левой руки, — повторяю я. — Ты согласна?
— Да, черт возьми, — кипит она.
Я перевожу дыхание. — Что, если Боги решат, что никому не позволено пользоваться правой рукой? Они издают закон, по которому каждый должен пользоваться левой рукой, поскольку это более Божественно. Если кого-нибудь поймают с правой рукой, ему ее отрубят. Что ты сделаешь?
Она снова хмурится. — Тогда я бы вернулась и предпочла бы отрезать себе правую руку.
Я качаю головой. — Ты не можешь вернуться, — говорю я. — Все кончено. Решение принято. У тебя есть только правая рука.
— Если Боги решат, что я не могу ею пользоваться, тогда это бесполезно. Откуда мне было знать, что они примут такое нелепое решение?
— Неважно, могла ли ты предугадать будущее или нет. Ты сделала выбор, исходя из одной картины. А теперь ты не можешь использовать ни одну из рук — или, если попробуешь воспользоваться оставшейся, рискуешь потерять и её.
Ее хмурый взгляд превращается в яростный. — Что это вообще такое? — спрашивает она.
— Выбор, — говорю я ей. — Это твой выбор. Если ты воспользуешься правой рукой, единственной, которая у тебя осталась, тебе ее сейчас отрежут. Что ты сделаешь? Будешь ты пользоваться ею или нет?
— Неважно, что я решу, — огрызается она. — Она потеряна в любом случае, использую я ее или нет.
— Вот именно, — говорю я ей. — Каждый выбор, который я «делала» для себя, так или иначе контролировался другими. Сначала моя мать, потом мой отец, потом бандиты, потом ты, а теперь… Как это всегда бывает, все сводится к Богам. Все, что у меня было, — это иллюзия выбора, и я говорю тебе, что с этим покончено.
Больше нет.
— Единственное, о чем мне остается только гадать, так это о том, если все, на что я была годна, — это разрушение и смерть, тогда почему? — Вопрос относится к нашему недавнему разговору, но я не совсем уверена, что хочу знать. — Почему я, а не кто-то другой?
Почему она держала меня? Обучала? Причиняла мне боль? Если она хотела дочь, почему она так обращалась со мной? Почему такое рабство? Почему она сделала такой выбор?
Выражение Офелии — прежде такое непроницаемое — дёргается, и теперь я вижу каждую крошечную деталь: взгляд, что метнулся в сторону, мышцу, что вздрогнула у крыла носа или под правым глазом. Всё говорит об одном: ей не нравится, когда в ней сомневаются. Но я не отступлюсь. Что бы она ни решила ответить — я приму. Я хочу услышать. Мне любопытно посмотреть, какой вопрос она задаст и на какой ответит.
Итак, я жду.
Молчание между нами кажется бесконечным… пока не заканчивается. Офелия глубоко вдыхает и отводит взгляд. Затем поднимает складной нож, вытирает лезвие о штанину и складывает его, пряча клинок в рукоять, прежде чем убрать обратно в карман.
— Я не стану прикидываться альтруисткой, — говорит она с лёгким пожатием плеч. — Ты была хорошей инвестицией, а я — деловая женщина… — Я жду, и она продолжает, опустив руки по швам. — С учетом сказанного, все, что я сделала, я сделала это, чтобы подготовить тебя к жизни в этом мире. Когда я была ребенком, никто не сражался за меня, и я так легко могла увидеть, как тебя убьют. Я не хотела этого делать. Сам факт твоего существование было опасным, но дети заслуживают шанса. Я должна была защитить Преступный Мир, но это не означало, что для этого я должна была убить тебя.