Двести третий день зимы

Нюта легла на пол под столом с фиалками. Пол был еще теплый – под ним проходила труба горячего водоснабжения, и теперь она медленно остывала. У ящика с летней обувью отодвигалась боковая стенка. Раньше Нюта складывала туда запасные шнурки, чистящий крем для белых кед и ароматизатор для стелек. Теперь там лежал телефон. Не тот, с которым она ездила в теплицы и институт, покорно демонстрируя свои подписки на официальном новостном портале по первому же требованию холодовиков. Не тот, который выдавал Нюте вечерние брифинги Партии холода о состоянии снежного покрова. Не тот, по которому Нюта вела беззубые разговоры с мамой. А тот, в котором уезжающий Славик настроил точку удаленного доступа в другой мир – где весна, солнце и зелень на деревьях. Где нет нужды прятать выводок фиалок в гардеробной комнате.
  
«Как ты?» – написала Нюта.
Славик тут же появился в сети.
«Вджобывал весь день, как проклятый. Теперь на балконе сижу, пью пивас. А ты как?»
«Совершаю диверсию в отдельно взятом домохозяйстве».
«Фиалки свои дурацкие поливаешь?»
Нюта приподняла и сфоткала розовые бутоны.
«Мощь! – ответил Славик. – Скучаю очень. По тебе и фиалкам».
Нюта легла обратно, прислонилась лбом к ножке стола.
«Они же дурацкие».
«Ты тоже. Это не мешает скучать».
Нюта набрала: «Есть новости?» Но стерла. Если бы были, Славик не стал бы тянуть.
«Надела сегодня носки твоей ба. Теплые!»
«Ха! У нас тут уже + 25 было днем, вот бы моя ба умела вязать кондиционеры».
«Не выдали пока?»
«Куда там! И даже если выдадут, счет за электричество и так адовый, я не потяну».
«Зато тепло», – хотела написать Нюта, но передумала. Не только ей позволено жаловаться.
«Как там ваш цветочный мститель?» – спросил Славик.
Его веселила эта история, но Нюта воодушевления не разделяла.
«Еще два эпизода в черте города. Из теплицы теперь хрен выйдешь. Хорошо, я не курю».
Славик прислал ржущий смайлик.
«Ботаники-террористы. Часть вторая. Возмездие».
«Вообще это все не так смешно, как тебе кажется, – не выдержала Нюта. – Нас на КПП теперь так шмонают, что можно застрять часа на полтора. Сегодня не успела в магазин, дневные карточки сгорели».
Славик тут же ответил:
«Извини. Иногда забываю, что это все на самом деле происходит».
«Да, мне тоже не всегда верится».
Разговор затух. Нюта полежала еще немного, придумывая, что бы такое написать. Но телефон пискнул оповещением – трафик заканчивался. Опять забыла выключить автоматическое обновление.
«Пойду спать, – написала она. – Сфоткай мне зеленушку какую-нибудь. Завтра вечером загружу».
«Хорошо. Береги себя».
Нюта закрыла глаза – их предательски начало резать. Продышалась. Открыла. Набрала бодрое: «Беречь и не отсвечивать, я помню».
Славик прислал сердечко. Она ответила таким же. Выключила телефон и засунула за боковую стенку ящика с кожаными босоножками и резиновыми сланцами, которые ей больше не пригодятся. Поднялась, проверила поддоны – воды почти не осталось. В гардеробной было слишком сухо даже для фиалок. Нюта вернулась в спальню, забралась под одеяло и начала старательно думать о бесхозном увлажнителе, стоявшем на работе. Но больше думалось о холодном пиве, которое можно пить на балконе после душного дня. И о Славике. Больше всего думалось о нем.
 
2
 
Люди на КПП толпились, недовольно переговаривались, курили и постоянно дергали стоящих рядом:
– Начали пускать, не?
– А чего не пускают-то?
– Можно как-то побыстрее?
– Опоздание засчитано будет?
– Уточните там у кого-нибудь, что с опозданиями?
– Але, гараж?
Правда, все это вполголоса, ворчливо – да, но не дерзко. В будочке проверяющего виднелись сразу два силуэта. Один – в привычной телогрейке и шапке на меху, а второй – незнакомый, зато в узнаваемой белой куртке со светоотражающими полосками. Холодовик. Нюта сунула руки поглубже в карманы пуховика. Славик оставил в правом упаковку жвачки с вишневым вкусом, а в левом – проездной на метро. Проездной оказался просроченным, жвачка – твердой настолько, что зубы сломаешь. Но Нюта таскала с собой и то, и другое. Просто чтобы сжимать в кулаках, пока идешь через снег. Жвачка с вишневым вкусом – беречь себя. Просроченный проездной – не отсвечивать.
Не отсвечивать временами становилось тяжело. Например, когда толпа научных сотрудников биолого-почвенного института получала метку об опоздании в табелях учета рабочего времени. Толпа, пришедшая вовремя. И как тут себя беречь? Нюта сжала кулаки еще крепче, но очередь впереди наконец ожила. Спустя еще минут десять Нюта зашла в пропускную будочку. Ноги успели окоченеть. Знакомый охранник в меховой шапке кивнул, она кивнула в ответ, просканировала карточку, аппарат вспыхнул зеленым.
– Продлили вход на полчаса, чтобы все успели! – гордо объяснил охранник.
Нюта кивнула еще раз.
Холодовик смотрел на нее через прорезь в балаклаве. Глаза у него были серые, ресницы белесые, взгляд равнодушный. Нюта выдохнула. Значит, не полноценный шмон, а так, для галочки. Миновала внутреннюю дверь и оказалась во дворе института.
Снег падал редкими острыми катышками. Они цеплялись за кожу и царапали. Щеки от них чесались. После отметки на КПП можно было не особенно спешить – прогуляться у высоких окон оранжереи, заглянуть в теплицы, вдохнуть влажный запах почвы, посидеть под навесом с лампой искусственного солнечного света. Хоть какое-то развлечение. Но у дверей в основной корпус стоял Радионов. Он смотрел прямо на Нюту и комкал в пальцах сигарету. Ничего хорошего это не предвещало.
– Доброе утро, Глеб Палыч, – поздоровалась Нюта, подходя ближе.
Тот кивнул.
– Все в порядке? – осторожно спросила Нюта.
Радионов поморщился.
Нюта скинула рюкзак с плеча и начала искать ключи от кабинета. Нащупала ежедневник, термокружку, запасную футболку и дополнительные носки. На дне дребезжал бесполезной мелочью кошелек и валялась пара ручек. Ключи нашлись во внутреннем кармашке, рядом с паспортом. Пока Нюта рыскала, Радионов продолжал смотреть на нее и мять вконец измочаленную сигарету.
– Вы поговорить хотели? – не выдержала Нюта.
Радионов развернулся, приложил свою карточку к входной двери и пропустил Нюту вперед. В лифт они зашли вместе, ехать было недолго – до седьмого этажа, но Радионов молчал так выразительно, что Нюта уперлась взглядом в экран на стене. Все время, что она здесь проработала, там крутили один и тот же ролик: неизвестный мужчина поедал борщ прямо из блестящей кастрюли. Нос у него был абсолютно характерный, цвета спелой свеклы. И ел он со знанием дела. Ложку за ложкой. Ложку за ложкой. Этот процесс сопровождала лаконичная подпись: «Мы выращиваем, чтобы они ели». Почему Нюта должна лично заботиться о пищеварении незнакомого мужика, объяснять никто не спешил.
Поговаривали, что в начале зимовья герои в ролике менялись. То мальчишка без переднего зуба ел оладушки с вареньем. То тетушка с химической завивкой жевала салат из свежих овощей. То рыжая девочка грызла яблоко. Обновлять картинку перестали на персонаже, вызывающем максимальное количество вопросов, но кому теперь было до этого дело? Вот бедный мужик и хлебал борщ все рабочие дни с девяти утра до семи вечера, пока институт не обесточивали в целях экономии.
На седьмом Нюта вышла из лифта, Радионов последовал за ней. Они прошагали по коридору до кабинета. Он стоял молча, пока она копошилась с замком. А потом зашел внутрь и прикрыл дверь.
– Все-таки хотите поговорить, – вздохнула Нюта и присела на краешек стола. – Давайте.
  
Радионов оперся спиной о дверной косяк и сложил руки на груди. Пиджак на локтях и лацканах лоснился, да и рубашка выглядела несвежей. Обычно Глеб Палыч придерживался строгости во всем, что касалось внешнего вида. Идеально чистый и выглаженный. Выбритый, пахнущий чем-то древесным. Нюта не спрашивала, но ходили слухи, что жена Радионова уехала почти сразу, как объявили зимовье. Кольцо он больше не носил. И пахло от него теперь зубной пастой, а следы от нее временами белели на брюках.