Двести третий день зимы
– Да что ты так в нее вцепилась? – не удержалась Тая.
Первым порывом было прижать книгу к груди, но Нюта выдохнула и оторвала взгляд от страницы, где приводились цитаты из «Жизни растений» Марилауна о восточном языке цветов – средстве выразить чувства без их явного выражения.
– Извини, я немного повернута на растениях, – постаралась она перевести все в шутку. – Только дай возможность обсудить чахлые кактусы. А тут целая глава о них!
Тая отодвинула от себя пустую чашку.
– Тяжело, наверное?
– Что тяжело?
– Ну… – Либо веснушки на ее щеках стали темнее, либо Тая чуть побледнела в поисках правильных слов. – Когда запрещают то, что любишь.
Нюта смешалась, сцепила пальцы на чашке. Кофе остыл, и только гуща на донышке маслянисто поблескивала. Глаза защипало.
– Это хреново, да, – проговорила она. – Но мы все как-то справляемся, правда? Значит, жить можно.
– Как-то справляться и жить – это разные вещи. – Тая помолчала, потом хлопнула по подоконнику ладонью. – Забирай.
Распотрошенная пачка галет скрипнула, крошки посыпались на пол. Нюта смахнула парочку с обложки, уточнила:
– Что именно? От печенья откажусь, спасибо. А вот если ты мне чуть кофе отсыплешь, я тебе благодарна буду до конца жизни, правда.
– Книгу забирай, – Тая улыбалась, веснушки снова стали почти прозрачными. – Все равно я в ней ни черта не понимаю. Стихи только. А ты вон как приклеилась.
Пальцы сами собой стиснули обложку, Нюта с трудом их разжала и отодвинула книгу от себя.
– Не дури. Ты ее можешь обменять и на новый шкаф, и на новое шмотье. Да вообще на что захочешь. Надо просто знать, кому предложить, я тебя познакомлю… Что?
Тая внимательно смотрела на нее, чуть склонив голову. Потом потянулась и дотронулась до Нютиного лба. Между бровями. Так неожиданно, что Нюта замерла.
– Когда ты умничать начинаешь, у тебя морщинка собирается, – сказала Тая. – Забирай книжку, пожалуйста. И меняй, если захочется. Хоть на шкаф, хоть на автомобиль. Я за нее отдала сигареты. А другого мне ничего не нужно.
Сигареты! Нюта со скрипом отодвинула стул, бросилась в коридор, распотрошила рюкзак и вытащила ежедневник. Экспериментальная самокрутка мирно покоилась в кармашке для ручки.
– Держи! – Нюта протянула раскрытую ладонь. – Свежая партия. Настоящий табак!
Тая вскочила со стула и замерла, разглядывая самокрутку. Потом осторожно взяла ее двумя пальцами, поднесла к лицу, вдохнула. Постояла так, зажмурившись. А когда распахнула глаза, то начала хохотать и не могла остановиться, пока по щекам не пошли красные пятна.
– Так вот на каких растениях ты повернута!.. – через смех лопотала она. – А это точно табак? Может, что поинтереснее есть? А такая вся из себя положительная!..
– Ничего интереснее пока нет, – пыталась объяснить Нюта, но смех оказался заразительным, и она тоже с облегчением рассмеялась. – Я, может, и хотела бы, но, извини, не растет.
– Ага, и крокодил не ловится. – Тая потерла глаза, вернулась на стул и принялась рассматривать самокрутку.
– Ну вообще… – Нюта зачем-то решила защитить институт. – Картофель и помидоры – они, как и табак, пасленовые. Если табак вырос, то и у них есть шанс…
– Ненавижу помидоры, а от картошки задница растет, – задумчиво проговорила Тая. – Лучше уж табак. – Подняла глаза: – Спасибо тебе огромное. Правда. Это чудо какое-то. По нашим-то временам. И ты – чудо.
От этих слов внутри у Нюты стало тепло и щекотно. Достаточно неуместная реакция, так что пришлось срочно схватить книгу с подоконника и прижать к груди, чтобы сменить тему.
– Результат ботанических изысканий за книгу о ботанических изысканиях, – сказала она, нагнулась за рюкзаком и спрятала свою добычу в отделение на молнии, чтобы не выпала случайно. – Если табак еще можно вырастить, то издать такую книженцию, да на такой бумаге… Ни единого шанса!
– Значит, квиты. – Тая отложила самокрутку на край подоконника. – Еще кофейку?
– Не, стемнело уже совсем, – вздохнула Нюта. – Комендантский скоро. Надо идти.
Тая поджала губы и стала почти сердитой.
– Идиотизм. Радуемся тайной сигаретке и следим, как бы не опоздать домой. Я и в пятнадцать такой жалкой не была. А теперь приходится.
И снова Нюта не нашлась что ответить. Пожала плечами, мол, все так.
– Тебя это не бесит?
В голосе Таи промелькнули опасные нотки, будто ей хотелось кого-то обвинить прямо сейчас, а вариантов не так уж и много – остывающая джезва на плитке и новая знакомая с нейтральной позицией. «Я ведь ничего о ней не знаю, – успела подумать Нюта. – Вдруг она сейчас как бросится?..» Бросаться Тая не стала, лишь тяжело вздохнула:
– Ладно, пойдем, закрою за тобой. А то и правда опоздаешь.
И Нюта начала собираться. На прощание Тая сжала ее локоть. Через пуховик это и прикосновением было не назвать, но Нюта ощутила, что ее собственная кожа потеплела там, где чужие пальцы стиснули ткань куртки.
Она шла через серость, почти растворившуюся в темени, снег скрипел под ботинками, щеки обжигал мороз. Но тепло от локтя медленно растекалось по всему телу. Нюта шла и злилась на себя. Это как надо оголодать, чтобы легкий интерес и пара прикосновений вызвали горячую пульсацию в висках и животе? Стыдно даже.
Дома было темно и тихо. Нюта вытащила книжку из рюкзака, на ходу стянула с себя одежду, осталась в одних трусах, умылась холодной пока водой. Ноги заледенели на кафеле в ванной. Одинаково сильно хотелось спать, есть и забраться под одеяло. Но больше всего – поделиться радостью со Славиком.
В гардеробной полыхнуло розовым. Нюта наскоро проверила фиалки – живые, чуть вялые, надо бы вынести их на солнце. Если будет солнце. Присела у ящика с сандалиями, достала телефон. Голые коленки уперлись в пол, по спине побежали мурашки. Пока срабатывал мудреный механизм обхода блокировок, Нюта нашарила старый плед – весь в катышках и затяжках, – стянула его с полки и завернулась. Сразу стало колюче и тепло.
Подгрузились дневные сообщения от Славика.
«Нюта, познакомься, это олеандр, – писал он, прикрепив фотографию куста с роскошными белыми цветами. – Олеандр, познакомься, это Нюта».
Она увеличила снимок. Да, точно олеандр. Листья узкие и кожистые, а цветки крупные с пятью лепестками. И разросся же! Вон как вымахал. И пахнет, наверное, так, что голова кружится. У Нюты она тоже немножко кружилась. Но, скорее, от смены температур и голода.
«Красавец, – написала она Славику. – Главное, не жуй его. Сок токсичный. Блевать будешь дальше, чем видишь».
«Учту, – тут же откликнулся Славик. – Ты чего так долго сегодня?»
Нюта зажмурилась, подбирая слова. Напечатала, почти не глядя:
«Помнишь вчерашнюю девицу с прокладками? Она живет в соседнем доме. Сегодня ходила к ней на кофе. Смотри, что она мне подарила!»
В розовом свете светлая обложка книги стала, скорее, малиновой. Цветки страстоцвета налились трагической синевой. Но узнаваемость сохранилась. Славик прислал ряд восклицательных знаков.
«Офигеть! Это же та самая, да? Которая о цветах и стихах?»
«О да. – В пальцах даже покалывало от предвкушения. – Сейчас погреюсь в душе и буду ее читать».
«Откуда она вообще взялась у девицы этой?»
«Говорит, выменяла в самом начале на сигареты. Да без разницы, если честно».
Славик что-то набрал, потом удалил и снова набрал.
«Странно, конечно. Что вот так совпало».
«Повезло страшно, ага. Но у кого-то же они лежат, книжки эти. Теперь одна будет лежать у меня. Ну как лежать? Читаться. И потом еще. И еще раз двадцать подряд, пока я не ослепну от старости».
«Все равно странно. Книжка редкая. Ты ее так хотела. И вдруг – раз! Соседская девица тебе ее дарит».
«Слав, не нуди», – раздраженно набрала Нюта.
От его сообщений под пледом стало жарко, спина зачесалась от прикосновения колючей шерсти. У Славика был нюх не только на покупку валюты. Он перестал выходить на митинги против Партии холода ровно в тот момент, когда за них начали отправлять на восстановительные работы. Отказался от личного блога за неделю до того, как запретили высказываться на общесоциальные темы в публичном пространстве. И уехал из страны прямо перед тем, как покинуть ее стало фактически невозможно. Лишь начало зимовья Славик не смог предугадать. Да и никто не смог.