Вадбольский (СИ)

Я смерил его придирчивым взглядом.
— Тебе ещё жить и жить.
Он сказал оскорбленно:
— Ваша милость, мне уже пятьдесят!..
— Мальчишка, — отмахнулся я. — В других местах в таком возрасте только жить начинают!
— Это где же такие места?
— Знать надо, — ответил я. — А эти барин и барыня… очень хорошие люди. Редкость в такое жестокое время.
— Хорошие, — согласился он со вздохом, посмотрел на меня искоса. — А вы в самом деле их пропавший сынок?.. С виду да, но вы ж раньше только выпить да подраться, а ещё девок портили…
— Я изменился, — признался я и опустил голову, — получил просветление. Бросил непутевых товарищей, покаялся перед Господом и пообещал отныне вести жизнь праведную. Главное, родители приняли и простили.
— Ну-ну, — проворчал он, но я видел, что в мое исправление не очень-то верит. — Сперва да, встретили, как чужого. Но простили?
— Если бы оборудование, — сказал я. — Ну, струменты, в смысле… можно бы вообще их вылечить. Хотя, всё может быть…
Он посмотрел с недоверием.
— Их? Барыня тоже больна?
— Маман тоже, — подтвердил я. — Но у неё не так запущено.
Он умолк, что-то обдумывая, я тоже молчу, у меня свои мысли и думы. Кем я был до момента, когда меня с участком леса переместило на пару сот лет назад? Существом, что живет на соцпакете, ничего из себя не значит, лежит на диване с бутылкой пива в руке, а пробежку делает только потому, что иначе фитнес-трекер на запястье доложит куда надо, и мне урежут БОД.
А сейчас я действительно живу, меня окружают опасности и приключения, я могу определить, стою чего-то или простое говно на палочке? А мир первобытен и очень жесток, я просто обязан что-то в нём делать и даже менять!
Впереди на дорогу с ленивой неспешностью вышли двое крепких мужиков, у обоих на плечах утыканные гвоздями дубины, а у одного за кушаком ещё и нож с костяной ручкой.
Я торопливо оглянулся, там дорогу перегородили трое, чуть похлипше, но тоже с дубинами, подпоясаны кушаками, мир всё ещё не знает ни пуговиц, ни крючков, а да и поясов почти не знает…
Справа и слева от дороги сплошная стена деревьев, вздыбленные корни, низкие толстые ветви, конь там не пройдет, мы в ловушке.
Иван проворчал горько:
— Ну вот… А только отъехали от поместья!
Я заговорил как бы дрожащим голосом:
— Вы недобрые люди, да? Вы хотите нас обидеть?
Вожак расхохотался, широко разевая красногубый щербатый рот с жёлтыми кривыми зубами.
— Мы собирались навестить барина в имении, но раз уж ты попался первым… первым и порадуешь нас.
Иван засопел, нащупал рукоять сабли в ножнах. Я жестом велел ему не двигаться, спросил тем же потерянным голосом:
— А барина за что?
Он гулко хохотнул.
— За то, что живет в имении! Отнять и поделить на ватагу!
— Ой, — удивился я, — и не совестно жить грабежом? Господь не велит…
Он расхохотался.
— Господь всех любит!.. А ты, жирный птенчик слезай, вынимай кошель… Одежду и обувку тоже сними, хоть она и чудная.
Я медленно слез с седла, забросил повод на седло и так же медленно пошел к ним, поднимая руки с растопыренными пальцами.
— Я без оружия… Давайте поговорим…
Он перестал хохотать, нахмурился, зато громко расхохотался его напарник.
— Ты посмотри, Гмыря, побелел как!..
Вожак взглянул на меня в упор, улыбка испарилась с его лица.
— Стой там, — велел он. — Выворачивай карманы.
Мне оставалось до него два шага, подельник снял с плеча дубину и, посмотрев на меня оценивающе, сделал шаг и встал рядом с вожаком.
Я, стараясь двигаться как можно быстрее, сделал эти два шага, ухватил их за головы и с силой ударил одна о другую. Раздался влажный хруст, словно два горшка лопнули.
Я выпустил из рук и быстро обогнул коней со стороны Ивана, что замер, ещё не понял, что стряслось, даже глазами не успел лупнуть.
Трое из засадного полка с дубинами в руках растерянно хлопали глазами, один испуганно вскрикнул:
— Ты что?.. Самасшедший?.. Да тебе нынча не жить, паря!
— Это вам не жить, — произнес я зловещим голосом, хотя сердце колотится, как у пойманного зайца, — если не придете с повинной… У-у-у, всех убью, один останусь!
 
Они попятились, я сделал лютое лицо и, растопырил руки со скрюченными, как когти, пальцами, пошел на них, хищно оскалив зубы.
Все трое припустились обратно по дороге, один даже дубинку выронил, чтобы легче бежать, да и бегуны из них хреновые, косолапят и раскачиваются, словно неандертальцы, а то и вовсе питекантропы.
Когда я вернулся, Иван привстал в стременах и, вытянув шею, рассматривает неподвижных вожака грабителей и его подельника. У вожака из-под затылка очень медленно вытекает густая тёмная кровь, оба раскинули руки и не двигаются.
Усмиряя разбушевавшееся сердце, я кое-как поднялся в седло, Иван тяжело перевел дыхание, покачал головой.
Я сказал мрачно:
— Поехали.
Он тронул коня, так ехали минут десять, наконец он спросил, не глядя в мою сторону:
— Хорошо получилось?
Я покачал головой.
— Нехорошо. Люди не должны друг друга обижать и грабить.
Он криво улыбнулся.
— Но получилось как-то очень уж ловко.
Я буркнул нехотя:
— Надеюсь, скоро очнутся. И поймут, что грабить нехорошо.
— Нескоро, — ответил он легко, — если очнутся. У вас тяжелая рука, барин.
— Нечаянно, — сказал я с раскаянием. — Не рассчитал.
Он посмотрел с интересом.
— Первый раз?
— Первый, — подтвердил я. — Я вообще никогда не дрался.
Он уточнил:
— Даже в самом-самом детстве? Вам сейчас сколько, барин?
Я хотел был ответить, но подумал, что любую информацию о себе стоит придерживать, ответил хрестоматийной фразой классика моего времени:
— Я молод, но старые книги читал!
Он задумался, только время от времени бросал в мою сторону пытливые взгляды.
Мне не должно быть больше шестнадцати, напомнил я себе. Иначе буду каким-то переростком. От обязательных училищ, как я понял, не увильнуть, разве что сразу в простолюдины. Лучше уж на учебу, это всегда проще. Тем более, чему тут учат такому, чего я не знаю?
Я вспомнил их дубинки, и стало горько при мысли, что десятки тысяч лет прошло с каменного века, а это оружие всё ещё в ходу. Простое, изготовить можно в любое время, а то и просто подобрать по дороге толстую суковатую палку, но всё это срабатывает при дорожной схватке.
— Дикари, — сказала Алиса с удовольствием. — Ничего, мы всё наладим. А людишек в бараний рог! Или даже в олений.
Невольно почесал себя в затылке, кожу всё-таки уплотню, чтобы избегать мелких порезов и царапин, но от удара вот такой штукой не спасет, череп хрупкий, треснет, как глиняный горшок.
Даже, если не треснет, сотрясение мозга тоже не весьма великая радость…
Поглядывая искоса на Ивана, что устал куда сильнее меня, но держится в седле достаточно ровно, велел нанитам укрепить кости черепа, уплотнить, сделать даже толще, но чтоб не слишком заметно. А лучше поработать над структурой при той же толщине.
Через пару минут езды ощутил некоторое повышение температуры, а потом вообще жар по всей поверхности головы, словно сильно заболели волосы. Надеюсь, наниты прислушиваются к контролю здоровья, что мониторит все процессы, а некоторые слишком опасные может вообще отменить или поставить на паузу.
Иногда казалось, череп потрескивает, словно сталкивающиеся льдины в половодье, а боль стала пульсирующей, иногда простреливает короткими острыми иглами.
— Не перегрейся, — прошептал я. — Но не останавливайся…
Службы мониторинга не действуют, остались в том мире, теперь меня ничто не ограничивает, могу и самоубиться от чрезмерного рвения. Не хотелось бы, только-только человечество начало входить в период хоть ещё не бессмертия, но неограниченного продления жизни, когда раз в три-четыре года нужно менять наниты на более совершенные, а потом даже этого не понадобится.