Вадбольский (СИ)

Она мило улыбнулась и сказала заговорщицким шепотом:
— Баронет, у некоторых женщин нашего корпуса есть определенные льготы. Нам позволено вести беседы с особями противоположного пола в наших комнатах. Конечно-конечно, не наедине, а в присутствии старших преподавателей или вообще третьих лиц.
— Гм, — сказал я, — пока что хилый шажок на пути суфражизма. Но и то хлеб.
Она нахмурилась.
— Баронет, это немало. В общем, Глориана изволит обсудить детали нашего следующего похода. Идеи раскрепощения женщин нужно продвигать и укреплять!.. Мы вообще-то, в основном, всё обговорили, но решено пригласить вас, кое-что уточнить.
Ни фига себе, мелькнула мысль, моего согласия даже не спрашивают. Ну как же, выпала такая честь, сопровождать высокородных и делать за них чёрную работу!
— Польщен, — ответил я сдержано.
— Сегодня, — сообщила она. — После занятий. Номер покоев Глорианы семнадцатый, не перепутайте. Если память плохая, запишите.
Никогда я ещё не ждал конца лекций с таким нетерпением, хотя когда вышел из корпуса и пошел на ту сторону двора, шаг сделал неторопливым, а то вдруг смотрят из окна.
А когда вошёл в женский корпус и начал подниматься по лестнице, душа взвыла от зависти. Женщин в Академии намного меньше, чем нас, людей, и где мы по трое-четверо в комнате, у них по комнате на каждую курсистку. К тому же у всех свой туалет и ванная, а уже я узнал от всезнающего Толбухина, что это у простых дворянок и баронесс. А вот у графинь и помещения попросторнее, и обставлены с той роскошью, как обставляют разве что в аристократических домах.
Когда взбежал на второй этаж, неспешно отворилась массивная дверь явно не спальной комнаты, на пороге появилась статная полноватая женщина с могучим бюстом и слегка выпирающим, как у гусыни, животом. Тёмные волосы умело завернуты толстой косой на макушке, лицо держит строгим, хотя именно держит, как догадываюсь, статус обязывает.
— Вадбольский, — проговорила она медленно, — я директор женского корпуса. Лючия ли Ламмермур. Лючия Ивановна.
Я учтиво поклонился.
— Для меня честь…
Она окинула меня строгим взглядом.
— Зайдите ко мне в кабинет, я обязана задать пару вопросов.
Я снова поклонился.
— Да, Лючия Ивановна, я в вашем распоряжении.
Она чуть отступила в сторону, я вошёл, кабинет просто царский, стол не меньше императорского, стулья роскошнее кресел в Зимнем Дворце, мощная люстра, как в Большом Театре, пол блестит, будто его только что натерли мастикой.
Я прошёл за ней, полагал, что обогнет стол и опустится в кресло, а я останусь стоять, как провинившийся школьник, однако она повернулась, опершись о край стола мощным задом и вперила в меня строгий взгляд.
— Вадбольский… У княжны Глорианы и принцессы Иоланты есть некоторые привилегии, обусловленные их высоким статусом. В том числе и право приглашать к себе гостей. Однако их общение может проходить только в присутствии третьих лиц. Либо преподавателей женского пола, либо их родственников, обычно тетушек или нянек.
Я кивнул.
— Понимаю, Лючия Ивановна. Они ещё недосуфражистили до полной победы суфражизма с оттенками феминизма.
Она величественно кивнула.
— Рада, что понимаете и вообще производите впечатление скромного и разумного человека. Я пока не видела, чтобы вы ухлестывали за моими курсантками, как делают большинство из вашего корпуса.
Я шагнул к ней ближе и сказал проникновенно, глядя ей в глаза:
— Лючия Ивановна… Ну дураки они, дураки. И курсистки ещё не женщины, а так, заготовки. Вот вы — настоящая женщина! Всякий, кто вас видит, сразу чувствует женщину всеми фибрами!
Она улыбнулась, покачала головой.
— Не льстите, Вадбольский…
— Но вы же знаете, что я прав.
Она покачала головой.
— Эх, Вадбольский… Вы мне так понравились, латынь и греческий знаете, Гомера читали в подлиннике.
— И я Петрарку знаю наизусть, — сказал я поспешно, — его чудные сонеты… А Овидий? Как он пишет про любовь, про сочные перси…
Я вроде бы нечаянно посмотрел на её грудь и чуточку облизнулся, она сказала встревожено:
 
— Стоп-стоп!.. Вам рано читать про любовь, вы же из Сибири? У вас там поздно просыпаются… ну, мужские чувства…
— Да, — согласился я, — мы как в Элладе, если читаем лучшего поэта Спарты, Исилла, то можно подумать, что он жил в Сибири, а вот Алексид Афинский будто родился и жил на знойном юге, у него вся поэзия пропитана такой мощной эротикой, что понимаю, почему друг с другом, как самцы, так и самки, стоит только почитать Сафо… но стихи божественные! Сафо писала так, что и сейчас никто не может!
Она попыталась отступить на шаг, но и так уже почти сидит на столе, всмотрелась в меня с недоверием.
— Вадбольский, нельзя так реагировать на стихи!
— Почему? — вскрикнул я. — Разве их пишут не для того, чтобы зажечь этот божественный огонь и в наших сердцах? Я когда смотрю на вас, Лючия Ивановна, сам готов говорить стихами!.. У вас такое изумительное лицо с прекрасными глазами, такие красиво изогнутые брови, а какие изящно вырезанные ноздри с нежно трепещущими надкрыльями? Ваши сочные губы, созданные для поцелуев, это же мечта поэтов и художников, да и скульпторов тоже… а божественно изогнутая, как у лебедя, изящная шея? Такую только Пракситель мог изобразить в лучшем в мире белоснежном афинском мраморе!.. А ваши перси восхитительны настолько, что дух замирает от одного взгляда на эти похожие на ягоды спелой клубники сочные кончики, что на глазах набухают…
Она попыталась оттолкнуть мои руки и сказала слабым голосом:
— Вадбольский… перестаньте меня щупать… Я директор!
— У вас дивная грудь, — сказал я задыхающимся от восторга голосом, — у меня язык не повернется назвать их сиськами, как говорят парни в нашем классе, тоже завидуют и мечтают пощупать, гады полосатые… А какая нежная кожа, я даже не знаю, что вы с нею делаете, что она вот такая…
— Ничего не делаю, — ответила она совсем обалдевшим голосом, пока я вытащил наверх её мощные сиськи и целовал их кончики, — она у меня всегда…
— Счастлив ваш род, — сказал я торжественно, — что в нём появилась такая красота и такое сокровище…
— Ох, перестаньте…
— А как же божественный огонь чистой и высокой страсти, что поэты Афин зажгли своим творчеством в наших сердцах и чреслах?..
— Вадбольский, — сказала она замирающим голосом, — уберите руки…
— Так красивше, — заверил я пламенно, — искусство не терпит фальши, это прекрасно и возвышено чувственно, когда пламя в крови… чувствуете, как раздувает?.. Жалкий разум филистера отступает, когда говорят боги, а они сейчас в своем праве… нет-нет, надо плотнее… Всё правильно, Гомер бы нами гордился, да и Овидий…
Хорошо, в обиход ещё не вошли трусы на резинках, да и на веревочках пока тоже нет, а эта Ламмермур хороша, полная, как Анна Каренина, есть за что подержаться и что так сладострастно мять, разогрелась, от неё как от натопленной печки, да и я хорош, не даром у нас ещё в начальных классах школы преподавали методику секса, от начала и до успешного завершения, а здесь даже основ не знают, дикари-с.
Её тело белое и нежное, как у белорыбицы, кожа никогда не видела солнца, здесь аристократки даже в ясную солнечную погоду не расстаются с зонтиками, а то вдруг загар коснется лица, а низзя быть похожими на простолюдинок, что с утра до ночи трудятся в поле, работая серпами среди поля с пшеницей.
У неё всё нежное и белейшее, а так как ещё и прикрыто нежнейшим жирком, что так и просится в мои ладони, то я и сам шел навстречу такой просьбе.
Ягодицы не ягодицы, а мощный конский круп брабанта, гладкий, как круто сваренное и очищенное от скорлупы куриное яйцо, упругий и без намека на морщинки, приятно гладить и хлопать, гладить и хлопать…
Религия своё дело знает, в этом мире… нет, в этом мире нет и намека на секс, женщины знают только по-собачьи и позу миссионера, так что не стану их просвещать, оно мне надо на свою голову, чем меньше знают, тем кобыле легше.