Вадбольский (СИ)

Он смотрел несколько обалдело, потом мотнул головой так, что уши захлопали по бокам головы.
— Что-то ты странный какой-то… Суровый и скрытный, как из секты аскетов.
Я посмотрел на него в упор.
— Погоди, Горчаков. Давай что-то проясним. Здесь все меня молча презирают, а кое-кто и не молча, за то, что не к кому не прошусь под защиту или сразу в слуги. А ты вот вдруг воспылал ко мне… ну, не дружелюбием, но как-то вроде бы проявляешь соучастие. И даже попытался пару раз прикрыть, я видел, хотя и сам могу отмахнуться. С какой хрени?
Он усмехнулся.
— Ну и речь у сибиряков… народная. Прям от земли!..
— Говори уж прямо, от навоза!
Он сказал с той же непонятной усмешкой:
— Я сказал, от земли.
— Не увиливай, — сказал я. — Хочешь, чтобы я был тебе должен? Учти, в подпевалах и лизоблюдах ходить непривычен. У нас в тайге медведь никому не кланяется. А уж волк тем паче.
Он в жесте защиты выставил перед собой ладони.
— Здесь все кому-то да кланяются, столица есть столица!.. Но мне ты ничего не должен.
— Тогда какого хрена?
Он вздохнул, развел руками.
— Да что ты такой недоверчивый?.. Хотя понимаю, понимаю. Раз ты отличаешься, тебя и будут гнобить. А ты в ответ огрызаешься на всех и любому готов дать сдачи. Даже заранее. Но я не враг. Пусть и не друг, но так… сочувствующий.
  
Часть вторая
 
Глава 14
 
Конечно, по престижности в Академии первым идет военный факультет. Как ни крути, но в мире, раздираемом войнами, самыми заметными являются полководцы, герои-воители, создатели крепостей и умелые стратеги.
Все они начинали с военных училищ, а потом медленно, а кто и быстро, росли по чинам и званиям.
Инженерный факультет успехом не пользуется, хотя именно инженеры и составляют основную силу и мощь страны, обеспечивают её выживаемость и благосостояние. Но это и понятно, я ещё застал время, когда самыми известными в моем мире людьми были клоуны и артисты.
Факультет лекарского мастерства самый немногочисленный, ну что поделаешь, дикое время. Кстати, на Лекарский с этого года разрешили принимать женщин, что обрадовало курсантов, но вызвало раздражённые толки в обществе, и, конечно, всячески противится Церковь.
В старые времена, когда знаний было с гулькин хвост, каждый человек мог вмещать их все на свете. С развитием науки только гении могли охватить все открытия, такими были, к примеру, Ломоносов и да Винчи, но дальше уже началась специализация, и детей к ней начали готовить загодя, старались понять, кто к чему больше расположен. Одного учили владеть в совершенстве оружием, другого лечебному умению, третьего магии, а когда и магию начали узнавать всё больше, там тоже началось разделение на боевиков, лекарей, магов огня, магов льда…
Толбухин учился торговле, Равенсвуд, как истинный немец, совершенствовал навыки обращения с оружием, изучал секреты фортификации, как-то спросил меня, застав врасплох:
— Вадбольский, у тебя какая особенность?
Я подумал, сдвинул плечами.
— Не знаю. Наверное, прогноз.
Он помолчал, но я видел как его брови приподнялись и там застыли.
— Прогноз?.. Это что за особенность?
Я опять шевельнул плечами.
— Ну-у… как тебе… попонятнее, прогнозом убить трудно, но других у меня вроде бы нет.
Он окинул меня взглядом бесконечно брезгливой жалости.
— Несчастный… Как же тебе не повезло. Ну ничего, в услужении тоже нужны расторопные и грамотные. Если начнешь служить мне с этого дня, я возьму тебя… может быть… ну, ты продолжишь служить и тогда, когда займу высокие посты…
— Ух ты, — восхитился я. — Добрый ты, паря. Это потому, что наши койки рядом?
Он кивнул с самым серьёзным видом.
— Буду подниматься я, поднимешься и ты. А я поднимусь, я упорный.
— Ладно, — ответил я. — Буду служить. Только по-своему, понимаешь?
Он сказал озадаченно:
— Не, как-то не понимаю.
— Ничего, — сказал я, — учеба только начинается. Всем нам предстоит! Ещё как предстоит! Догонят и ещё дадут. Россия — щедрая душа.
Сегодня сам Зильбергауз прочел лекцию о международном положении, закончил веско и таким голосом, что притихли и самые шумные в зале:
 
— И последнее. Как вы знаете, сейчас на южных кордонах империи идут сражения в трех местах, на западе наши войска отбивают нападение со стороны французской армии. Это вообще-то перманентное состояние великой империи, соседи то и дело стараются отщипнуть лакомый кусок. Потому с нынешнего года принято решение два-три раза в год проводить ещё и командные турниры, дабы приблизить обучение к реальной жизни.
В аудитории зашумели, почти у всех загорелись глаза, вот же герои, всем дай подраться, ну что за дурость… однако мир такой,
Толбухин толкнул меня локтем в бок.
— Здорово, а?
Я ответил вяло:
— Здорово бы Российской империи вывести более устойчивый к засухам и морозам сорт пшеницы…
Он с великим разочарованием отвернулся, но директора слушал со всем вниманием. Тот ещё некоторое время рассказывал, что при составлении команд будет предусмотрено, чтобы комплектовались равными по силе, но я уже не слушал, размышляя, что неплохо вообще-то укомплектоваться ещё и Толбухиным с Равенсвудом. Не сейчас, а потом, потом. Нормальные ребята. Во всяком случае, в спину вроде бы не ударят, и за это спасибо.
На большой перемене, когда налопались и вышли, сытые и довольные, подошел Горчаков, спросил со странной усмешечкой:
— Завтра выходной, значит, уже сегодня вечером помчишься в город?
— Ага, — сказал я и вытер нос рукавом, подумал и шумно высморкался ему под ноги, поочередно зажимая ноздри. — Ещё как!
Он отпрыгнул на всякий случай, хотя из-за моей аугментации соплей не образовывается, но ей нет и полгода, а сморкаться я умею с детства.
— А что в городе? — спросил он с пренебрежением. — Весь цвет в Академии!.. А какие барышни вон там прохаживаются! Да почти все на выходных только и делают, что знакомятся и с ними общаются!.. Суфражистки, это же как будоражит!
— Да какие суфражистки, — буркнул я. — Платья до земли, чепчики… Хотя бы одна волосы распустила.
Он охнул.
— Ты что, это же будет распущенная женщина!.. Нет, волосы распускать можно только в спальне с закрытыми окнами и плотными шторами. Но у суфражисток… гм… более вольные разговоры…
— Разговоры? Это и есть суфражизм?
— Да! С ними поговорить можно о чём угодно, а не только пересказывать светские сплетни, как с прочими дурами.
Разговаривая он подвел меня к зеленой изгороди, по ту сторону уже немало наших курсантов учтиво общаются с барышнями, всё на виду, у двери их пансионата сидят на лавочке трое чопорных женщин, преподавательницы, под их недремлющим оком всё предельно строго и с соблюдением всех политесов средней сложности.
Среди курсисток особо выделяется одна ростом и статью, сложена как модель, с прекрасной фигурой от пояса и выше, всё остальное скрыто платьем до земли. Вполне возможно, ноги кривые и толстые, а ещё и волосатые, но выше талии само совершенство, прямая спина, гордая осанка, надменный взгляд не голубых, а невероятно синих глаз, точеное лицо. Идеал не женщины, а королевы, принцессы Фомальгаута.
Вокруг неё всегда с десяток барышень, смотрят на неё с восторгом, все тянутся к богатым и знатным, это начинается в детстве, продолжается в учебных заведениях, а выходят оттуда уже с зачатками связей и знакомств, так необходимых для продвижения по служебной лестнице.
Одна-две барышни обратили на меня внимание, но никакой заинтересованности, только эта принцесса Фомальгаута сразу скривилась, что-то шепнула, все вокруг неё сразу послушно засмеялись.
Я посмотрел на неё, как на говно, прошёл мимо, ни драсте, ни до свиданья, и Горчакова утянул дальше.
Он спросил удивленно:
— Не понравились?
— Там одна спесь, — буркнул я. — Лучше с простолюдинками побалуюсь. Не поверишь, у крестьянки такие же сиськи, как у дворянки!.. Не веришь?