Вадбольский (СИ)
Я представил, как буду объяснять кузнецу, что такое Freeknife Ангел FK/AL-30HGSA Freeknife, скривился, мелькнула даже мысль, а не проще ли попытаться самому?
Нет, если начну осваивать ещё и кузнечное мастерство, то не разорвусь ли между красивыми и умными?
Первые две кузни я пропустил, даже не заходя, внешний вид не ахти как, явно хозяева забили и на качество того, что делают, а вот в третью, хорошо поставленную и с веселым дымком из трубы, зашел, огляделся.
Чистая комната, два стола с лавками, а в глубине могучего вида мужик в кожаном фартуке, закрывающем так же и грудь перебирает то ли подковы, то ли ножи, за спиной не видно.
Обернулся ко мне, взглянул оценивающе. Этот, в отличие от курсантов, сразу увидел во мне знатного дворянина, чуть поклонился и подошел, вытирая ладони ветошью.
— Что угодно, ваше благородие?
— Топоры, — ответил я, — Вернее, топорики. Сейчас буду объяснять…
Возвращался в Академию уже почти под утро. Здесь главное успеть явиться на первый же урок. Если даже запоздаешь, на следующий раз могут выходные сократить до одного дня, а то и вовсе отменить за нарушение распорядка.
Петербург — блистательная столица, но блеска хватает только на центральную часть. Помню, в моем детстве все грезили великолепием Бродвея. Дескать, самая дорогая и роскошная улица, вся из театров, ювелирных и цветочных магазинов… Но студентом пришлось съездить на один из форумов, и с изумлением обнаружил, что Бродвей — длиннющая улица, в блеске только центральная часть, а дальше уходит в трущобы, где мусор выбрасывают прямо из окон, бомжи спят среди мусорных контейнеров, наркотики в свободной продаже, полиция сюда соваться не рискует…
То же самое и здесь, трущобы есть даже в Париже. Я торопливо пробирался по кривым тёмным улочкам, Академия в центре города, там чисто и ясно, фонари горят в тёмное время суток, а полиция на каждом перекрестке…
Повышенная чувствительность с запозданием засекла впереди двух человек, затаились в темноте, я сосредоточился и услышал стук двух сердец и даже ощутил шуршание крови по венам.
Оглянулся, так и есть, дорогу отрезали ещё трое. Аугментированное зрение обрисовало всех пятерых с предельной четкостью, впереди, рядом с крупным мужиком бандитской наружности стоит… Глебов, а сзади тоже трое бандитов, морды зверские, у обоих помечены шрамами.
Сердце мое застучало чаще, я лихорадочно искал вариант, как выскользнуть, желательно без драки, а Глебов, удостоверившись, что я их вижу, сделал шаг вперед.
— Ну, тупая скотина, — произнес он ненавидяще, — попался.
Я молча рассматривал его, Глебов считается одним из лучших фехтовальщиков Академии. Непонятно, зачем посылать такого хорошего бойца, известно же, я никакой с саблей.
Остальные простые уголовники. И дело не в том, что всех курсантов уже знаю в лицо. Здесь расслоение общества, как говорится, на ладони. Дворянин резко отличается от простолюдина, а эти трое не просто дети народа, а самый что ни есть сброд, что промышляет грабежами.
— Опустился до такого?.. — спросил я.
Глебов сказал злобно:
— Стань на колени и поцелуй мои туфли!.. Тогда оставим тебе, деревенщина, жизнь… Но, конечно, отлупим, должны же получить сатисфакцию…
Он сделал шаг вперед, я благоразумно отступил.
— С незнакомцами, — повторил я то, что уже говорил не раз в Академии — задираться опасно.
— Да ну? — спросил он издевательски.
— И где твоя дворянская честь? — спросил я горько. — Зачем тебе ещё четверо? Настолько меня, боишься?
Хотя понятно, эти отбросы для того, чтобы не только избить сейчас, но и устрашить на будущее. Дескать, нас много, найдем везде, даже не рыпайся, признай над собой власть.
— Увидишь, — пообещал он зловеще. — Начинайте!
На меня пошел, сжимая кулаки, тот, что стоит с ним, высокий и толстый, задние придвинулись ближе, но воздерживаются, чтобы не попасть под кулаки своего соратника.
Драться всё ещё не умею, вся моя надежда на толстую кожу и крепкие кости. Да ещё на скорость. Потому быстро шагнул навстречу верзиле, чего тот не ожидал, с силой ударил в нижнюю челюсть, единственное, что освоил хорошо.
Тот ещё стоит на ногах, но я быстро шагнул к тройке, успел ударить, двое выхватили ножи и, умело размахивая, двинулись на меня. Увертываться трудно, один успел ударить меня в живот, другой в шею, но и я почти одновременно с ними одному нанес прямой в грудную клетку, там треснуло, словно я проломил молодой лед на речке, второго ухватил за руку с ножом и сломал ему запястье.
Он взвыл, я ударил в лицо, он охнул и свалился без движения. Всё тело трясет, я чувствую, как все процессы ускоряются сами по себе, меня не спрашивая. Ножами били с силой, могут быть кровоподтеки, спасибо рубашке, но камзол подпортили.
Глебов смотрит застывшими глазами, дыхание у меня хриплое, хотя драка заняла несколько секунд, а какое у меня лицо… даже сам бы не захотел смотреть.
— Ну что, подонок? — спросил я с яростью. — И что сделать с тобой?
Он дернулся, приходя в себя, на лицо вернулось надменное выражение.
— Сиволапый, — процедил он через губу, — побил других сиволапых… Но всё я равно поставлю тебя на колени!
Он резко и красиво выдернул из ножен саблю. Я нарочито неуклюже вытащил меч, он надменно хохотнул.
— Я тебя не просто побью, — процедил он с ненавистью, — я тебя оставлю калекой!
— Да вернутся к тебе твои слова, — ответил я. — И да пожалеешь ты о сказанном…
Отменный фехтовальщик, один из лучших, как говорят о нём, я это почувствовал с первых же мгновений. Сразу же поразил остриём сабли левую руку, я ощутил достаточно заметный удар, но рукав рубашки защитил, потом ещё дважды красиво и виртуозно рубанул по плечу и тут же чиркнул остриём по животу, а я всё размахивал мечом. Но всё то, чему научили Равенсвуд и Горчаков применить никак не удается, несмотря на мою скорость.
Всякий раз после попадания он отпрыгивал и с хищной улыбкой смотрел в ожидании ручьев крови, наконец, вроде бы начал о чём-то догадываться, теперь метил в голову.
Так защищать вроде бы нужно меньший участок, но на этот раз меня тряхнуло. От сильного удара острой саблей мой череп не защитит, не защитит.
В какой-то момент я отшатнулся от просвистевшего перед носом острия сабли, споткнулся и упал навзничь. Глебов торжествующе вскрикнул и прыгнул красиво и мощно, намереваясь приземлиться обеими ногами на мою грудь.
Время как будто замедлилось ещё больше. Чуть не разрывая связки, я крутнулся, выходя из точки приземления, почти наугад махнул мечом по горизонтали.
Намеревался ударить по икрам, но Глебов опускался медленно, как на парашюте, и лезвие с силой ударило чуть выше туфлей по обеим ногам.
Он заорал диким верещащим голосом и, не удержавшись, рухнул лицом вниз.
Я подхватился, двое лежат и стонут, один пытается ползти, ещё один сидит у стены дома, обеими руками зажимая живот.
Я пинком перевернул Глебова лицом вверх, он кривится так мучительно, словно это его Пётр Первый сажает на кол за связь с его брошенной царственной женой.
Красивое высокомерное лицо, теперь покрытое потом и смертельной бледностью, перекосилось и застыло в гримасе страха, когда я приставил кончик меча к его горлу, задев остриём подбородок.
— Что скажешь?
Он прошептал с трудом:
— Мерси…
— А по-русски стыдно пощады просить? Ну тогда умри!
Убивать не собирался, пока ещё не могу так поступать даже с бандитами, хотя они убили бы без всяких колебаний, вижу по рожам, всё ещё надеются, что повернусь спиной или ещё как-то подставлюсь, тут-то изрежут на куски.
Глебов раскрывал и закрывал рот, наконец выдавил:
— Пощади…
— А как же честь? — спросил я. — Достоинство?.. Ах ты мразь… Но ладно, пока живи. Ещё раз попадешься, пеняй на себя.
Он молчал, только зубы стиснул, то ли от боли в щиколотках, то ли от стыда.
Я вытер меч о его одежду, убрал в ножны.