Вадбольский (СИ)

А уже в самой Академии услышал, что будут отдельные уроки по магии, так как в нашем потоке оказалось пятнадцать человек то ли с зачатками, то ли с задатками магии.
Более того, в двух старших курсах есть настоящие маги! Которые развили свои способности и активно их используют!
Общежитие разместилось в огромном здании из красного кирпича, а когда я поднялся на лестнице на свой этаж, понял, что его и строили уже под общежитие. Бесконечно длинный и просторный коридор, а по обе стороны двери на приличном расстоянии одна от другой, что значит, помещения внутри просторные.
Я отыскал дверь с нужным мне номером, дверь не заперта, я открыл и с порога быстро охватил взглядом большую комнату с тремя кроватями, довольно вместительными платяными шкафами, а также множеством стульев и двумя громоздкими столами, похоже, на всех столов не хватило.
На одной из кроватей лежит поверх одеяла парень с рыжей шевелюрой, тот самый конопатый, что тогда так лихо меня обогнал, сразу уставился на меня оценивающим взглядом.
Я в свою очередь окинул взглядом человека, с которым придется делить комнату: ниже меня ростом, но широк в плечах, неладно скроен, как говорят, но крепко сбит, рыжие кудри и веснушки на лице, нос картошкой, глаза как васильки, зубы белые, ещё не прокуренные.
Я сказал вежливо:
— Здравия желаю. Юрий Вадбольский, баронет. Указано здесь жить на время пребывания в Академ… гм… Лицее.
Он ответил с подчеркнутой ленцой:
— Не парься, всё равно называют привычно Академией. Я Толбухин Фёдор Иванович, потомственный дворянин. Как я понял, ты прошёл экзамен?
Я вошёл в комнату, окинул взглядом свободные кровати, решил выбрать те, что ближе к единственному окну.
— Не уверен, — ответил я честно. — Фехтование завалил, но из милости к убогому мне разрешили пересдать через две недели. Если снова провалюсь, вылечу.
Он присвистнул.
— Убогим везет. Других отсеивают без церемоний. Устраивайся. Поужинал? Здесь кормить начинают с момента зачисления.
Я вздохнул.
— Кажется, на ужин я сегодня опоздал.
В дверь коротко постучали, мы не успели ответить, как она распахнулась, и на пороге появился высокий подтянутый юноша со строгим выражением лица и объемистым баулом в руке.
— Здравствуйте, — произнес он нейтральным тоном, — я Эдгар Равенсвуд, мне назначено жить здесь на время учебы.
У него под стать фигуре оказался приятный мягкий баритон, хотя я всегда помнил, что у Эдгара Равенсвуда тенор, а баритон у его антагониста лорда Энрико Астона, но смолчал, вместо этого представился:
— Юрий Вадбольский, очень приятно познакомиться.
А Толбухин спросил с некоторой враждебностью:
— Ты немец, что ль?
Эдгар ответил с холодным выражением лица:
— Для вас мы все немцы.
Толбухин процедил:
— И чего тебе тут надо, тевтон?
Щека Эдгара чуть дернулась, но он ответил ровным и чуточку презрительным голосом:
— Я подданный Российской империи, граф Равенсвуд из рода Равенсвудов, в прошлом бывших властелинами Рима и половины Италии. В Лицее я потому, что ветвь моего рода издавна живет в России и служит её интересам.
Толбухин, как истинный патриот, хотел что-то сказать язвительное, я остановил его жестом, и он, что удивительно, послушался.
— Мы здесь все курсанты, — сказал я примирительно. — И все одинаковы. Я слышал, на первом курсе новичкам непросто. Нам лучше сплотиться хотя бы в пределах нашей комнаты, чтобы уметь себя защитить.
Толбухин фыркнул.
— От кого? Я видел тут сынка самого светлейшего князя! Его батя вхож к Императору, его знают в высших кругах, да по одному его слову нас сотрут в пыль.
— Отец вряд ли станет впрягаться за сынка, — сказал я, — а так ты прав, наши шкуры тут никто не защитит, кроме нас самих. Отцы наши далеко! Никто из них не будет дежурить у наших постелей. Эдгар, тут одна только кровать свободная, выбирай! В России только такой выбор. На Толбухина не рычи, и не обижайся, он хороший малый, только недоверчивый.
Эдгар хмуро улыбнулся, выбрал кровать и шкафчик, принялся перегружать из дорожной сумки в него вещи. Рост выше среднего, спортивный, явно не пренебрегает физическими упражнениями, лицо нордическое, сухое, острые скулы и такой же острый взгляд. Я бы сказал, что с пеленок приучен к дисциплине и порядку, ну ещё бы, немец, а то ещё и пруссак. Идеально опрятен, светлые волосы коротко подстрижены, двигается как механизм точно, ни одного лишнего движения.
 
Я отметил, что его строгий костюм тёмно-синего цвета точно не в магазине готово платья куплен, а сшит и подогнан по его фигуре идеально точно. Белая рубашка с идеально отглаженным воротником, прямой взгляд, да, это в самом деле потомственный дворянин.
Толбухин поглядывал на него в самом деле с недоверием, по его виду я понял, что уже проигрывает в воображении схватку с новым жильцом нашей комнаты, однако быстро сдулся, и я понял, что финал был не в его пользу.
— Сколько длится обучение? — спросил я.
Толбухин посмотрел с изумлением.
— Ну и вопросы у тебя! Из леса вестимо?.. Три года.
Я сказал со вздохом:
— Значит, есть два курса старше. Надеюсь, тут нет дедовщины.
Эдгар закрыл шкафчик, распрямился, в его движениях ни намека на лишнюю жестикуляцию, люблю людей, что следят за своими движениями и за тем, что говорят, чувствую в нём будущего прусского офицера, верного долгу и орднунгу.
— Наверное, — произнес он с заметным верхненемецким акцентом, — не всё понимаю в русском языке, что такое дедовщина?
— Лучше этого не знать, — ответил я. — Ладно, обустраивайтесь, я в город, дел много.
Толбухин сказал мне в спину:
— Какой город? Всё, с началом занятий, то есть, с сегодняшнего вечера, выход в город закрыт.
— Насовсем?
— Только в выходные можно, — ответил он. — Два дня в неделю. Все остальные дни мы взаперти.
— Тоже мне взаперти, — сказал я. — Да тут внутри целый город! Но, как досадно, завтра первое занятие, а я ничего не взял для,и лицейский мундир остался в гостинице…
Фёдор сказал с некоторой завистью:
— Если в гостинице, ты богач, баронет. А мне деньжат подкинули только на семечки, так что жить и питаться буду здесь.
— Ну, в этом тоже есть свои плюсы. — утешил я его. — Слушай, ты тут всё знаешь, расскажи о магии! Раз уж у нас есть свободный вечер.
Он покосился на меня в недоумении.
— Что рассказать?
— Ну, — сказал я, — что это, какая она… и вообще существует ли?
Он посмотрел в изумлении, а Равенсвуд заметил тем же нейтральным тоном:
— В Сибири что, совсем её нет?
— Сибирь велика, — ответил я с горестным вздохом, — и необъятна. Или обильна, хотя и непонятно в чём. Только дорог нет, в одном селе обычно не знают, что в соседнем. Гуторят про леших, водяных, бабок-ворожеек, что перекидываются чёрными кошками, чтобы по ночам соседских коров доить…
Он хмыкнул и смолчал, зато с жаром заговорил Толбухин:
— А в столице говорят, Проходы или как ещё называют, Щели, как раз все там, в неведомой Сибири. Здесь их быстро гасят, а там разрастаются безнадзорно, оттуда выходят твари… Может какие-то выжили и поселились в ваших болотах?
— Погоди, погоди, — сказал я, — что за Щели?
Он весело гыгыкнул.
— И этого не знаешь? Ну и места у вас… Переехать туда, что ли? Тогда слушай…
Рассказывал он смачно и с удовольствием, вряд ли в столице найдешь такого лопуха, что распустит слоновьи уши и жадно вбирает то, что известно каждому ребенку.
Щели существуют не то с начала мира, не то на сутки позже. Сперва на них не обращали внимания, не до того было. Потом самые пронырливые полезли и в эти странные образования, тёмные такие пятна, укутанные в плотный туман, будто вода кипит, где-то совсем мелкие, можно шляпой накрыть, но больше приличных размеров, от двух-трех саженей до пары сотен.
На свете нет другой такой любопытной твари, как человек, он и в эти пятна полез без всякого принуждения, хотя от них за версту веет жутью. Некоторые сгинули, а те, кто вышел обратно, рассказывали невероятные вещи, кто-то даже принес шкурку неведомой зверушки.