Вадбольский (СИ)

Он помолчал, спросил очень тихо:
— Ваша милость… а вы в самом деле из самой что ни есть глуши?
— Точно, — подтвердил я, — но я мальчик мирный, драк не люблю, а книжек много всяких читал. Всяких! И про чугунки тоже.
Он вздохнул, остался сидеть ровный, как проглотивший ручку от метлы. Я подумал, что когда шел первый день по тайге и вышел к имению Вадбольских, чувствовал себя во временах то ли Рюрика, то ли Ивана Грозного, но по мере того, как с Иваном продвигались ближе к столице, цивилизацией пахло всё отчётливее.
Иван ахал и дивился, а я смотрел и с радостно-тревожным чувством старался угадать, что же увидим на том конце дороги, в Санкт-Петербурге. Век пара или уже электричества?
Я раньше замечал, что люди в общих и плацкартных вагонах, как только садятся в поезд, сразу же начинают есть. Те, что в купе, идут в ресторан и первым делом начинают пить. Пассажиры спальных чаще заказывают еду с доставкой в купе, но некоторые всё же идут в ресторан, чтобы не просто поесть и выпить, но и посмотреть по сторонам, а то и кому-нить начистить хлебало.
В этом поезде нет ни общих, ни плацкартных вагонов, а помесь купейных со спальными. Простой народ ещё не дорос до путешествий по железной дороге, а остальные могут заплатить за роскошь, не важно аристократы или богатые купцы.
Как ни странно, сдержаннее всего ведут себя аристократы высоких фамилий. Это я заметил ещё на станции, хотя там вряд ли князья высшего круга, а потомство недавнего промышленника из крепостных крестьян Демидова можно не считать.
Последними из постоялого двора вышли степенно и с достоинством люди в аккуратно пошитых сюртуках и камзолах, которые носят люди либо на государственной службе, либо просто потомственные дворяне, которые умеют пристойно держаться, пристойно одеваться и пристойно выглядеть.
Они же последними и без спешки поднимались в вагоны, здесь именно поднимаются по крутой металлической лестнице, причем нижняя ступенька довольно высоко над землей, некоторых приходилось подсаживать.
До эпохи перронов, когда в вагоны не поднимаются, а переходят. далеко.
Наконец паровоз засвистел, да так мощно и пронзительно, что лошади на привокзальной площади в ужасе заржали. Многие подпрыгнули и попытались выскочить из оглобель, одна рухнула и судорожно била копытами по воздуху.
— Лошадь, успокойтесь, — крикнул я в распахнутое окно, — все мы немножко лошади, каждый из нас по-своему лошадь!
Вагоны дрогнули, подаваясь назад, качнулись и медленно-медленно двинулись за тянущим их паровозом. Здание вокзала и все амбары так же неспешно поползли в обратную сторону, очень медленно набирая скорость, но, когда вокзал остался позади, Иван в изумлении покрутил головой.
— Как же… Быстро. Никакая коняка не угонится!
— Да, — согласился я, — даже есенинский жеребенок. Дверь не запирай, сейчас зайдет проводник проверять билеты.
Он посмотрел на меня опасливо.
— Ваша милость… вы уже ездили на таком?
— Ты уже спрашивал, — напомнил я. — В умных книгах читал. Ты же видишь, какое у меня умное лицо?
  
Часть первая
 
Глава 9
 
Проводник по распоряжению начальника поезда сообщил, что до Санкт-Петербурга осталось всего пять тысяч верст. Займет это всего две недели, вот такой скоростной поезд, потому рекомендуется закрывать окна занавесками. А то могут головы закружиться от мелькания настолько, что особо чувствительные натуры сойдут с ума, а тех, у кого проблемы с сердцем, могут удавить грудные жабы.
Первые три дня мы питались тем, что купили на конечной станции, но потом я сказал Ивану решительно насчёт вагона-ресторана, он было запротестовал, ему-де в вагон для благородных низзя. Я возразил, что здесь мы все благородные, раз уж не поскупились на билет, чтобы ехать быстро и с комфортом.
Пьяных аристократов я встретил ещё по дороге, кто-то добирался через вагоны с помощью друзей, кто-то с помощью слуг, что больше смахивают на телохранителей.
До вагона-ресторана оставалось рукой подать, когда впереди отворилась дверь и навстречу мне вышел тот самый здоровяк, который Демидов. На этот раз я рассмотрел его лучше: кряжистый, несмотря на высокий рост, мощный, таким наверняка был его дед, который работал простым кузнецом и сумел понравиться Петру Первому силой и умелой работой. Сейчас внук и одет элегантнее, но в лице и фигуре сохранялась природная мощь сына Уральских гор, до аристократа всё же не дотягивает манерой и простецким выражением лица.
 
В тамбуре перед вагоном-рестораном мы и встретились. Он сказал злобно:
— Ну, тварь, ты попался!..
Я спросил хмуро:
— А не ты?
Он сказал победным голосом:
— Я был навеселе, ты этим воспользовался!
— А твои бодигарды?
— Хто-хто? — переспросил он. — А-а, ты так Кольку и Мишку обозвал?.. Ты напал на них исподтишка, иначе бы в бараний рог согнули и мордой пыль по всей станции вытерли!
Я отступил на шаг, он напирает, большой и в самом деле сильный, уже покраснел от гнева.
На всякий случай я выставил перед собой руки с растопыренными ладонями.
— Тихо-тихо! Я не хочу драться. Хотя ты и велел им сломать мне руку…
Он рыкнул:
— А я хочу!..
Его кулак пронесся мимо моего виска, я в самом деле едва успел уклониться, он быстр, очень быстр, от второго удара тоже отшатнулся, но он не провалился, как я ожидал, устоял и только зло блымал глазами, отслеживая каждое мое движение.
— Лучше бы ты успокоился, — сказал я, — иди напейся, а там хоть обосрись…
— Ах ты…
Я снова отскочил, потом ещё, его напор был бешеным, наконец я подловил на неверном взмахе, ушел в сторону, и с силой удалил сбоку в челюсть. Он вздрогнул, я перехватил правую руку со сжатым кулаком, надавил, он с всхлипом упал на колени.
Я с огромным трудом, что неприятно поразило самого, удержал себя от того, чтобы не сломать ему руку в локте.
— Кто с нам с мечом, — сказал я тяжело дыша, — кто по хлебалу и получит. В следующий раз сломаю шею!
Напоследок пнул его ногой, перепрыгнул, в проходе тесно, и почти бегом добрался до своего вагона, пока его бодигарды где-то околачиваются.
Сердце колотится, как бешеное, оно меня убьет раньше, чем кто-то чужой, надо что-то делать, для меня любая драка величайший стресс, я же не зверь, хотя вот так вдруг зверь, но сам по себе не зверь, вот сейчас уже стыдно и совестно…
Отдыхая в купе, я вспомнил о письме барона к его старому приятелю, на конверте написано «Кириллу Афанасьевичу Вадбольскому от Василия Игнатьевича Вадбольского», хотя в таком случае естественной бы смотрелась приписка перед именем вроде «от его друга» или «от его брата», пусть даже «родственника», но Василий Игнатьевич почему-то написал так, как написал.
Я влез в зеттафлопную память, по старой привычке считаю что во Всемирную Сеть, хотя связь прервана, отыскал строчку «Вадбольские» и охнул. Вадбольских вообще-то тысячи, если не десятки тысяч, это древнейший княжеский род, ведут родословную от Рюриковичей, а ещё и от Гедиминовичей, у них было своё Вадбольское княжество, владели огромными землями по всей Руси и за её пределами.
Сам по себе род существует и в мое время, среди Вадбольских есть и создатели суперкомпьютеров и космопланов, их гаплогруппа N-L550* (L1025-). Не знаю, что это значит, только и понял, что это чистая линия Мономашичей, а линия Василия Игнатьевича идет по прямой от великого князя Владимира, крестившего Русь. Князья Вадбольские яростно сражались в Куликовскую, покрыли себя доблестью во всех войнах Руси, а затем и Российской Империи, в Гражданскую воевали за белых и за красных, сражались в рядах Красной Армии с немецко-фашистскими захватчиками…
Я перевел дыхание, перемахнул через пару сот страниц убористого текста, отыскал именно Вадбольского Василия Игнатьевича, что родился, учился, воевал, затем почему-то впал в жестокую опалу, получил запрет возвращаться в столицу и с тех пор два десятилетия не покидал имения в Сибири…