Цвет ночи (СИ)

Я наделила собственной магией весь её род, настоящий и будущий. Это была часть моей души, полная ненависти, злости и гнева. Воспламенившаяся благодаря Дивии, которая её же и погубила. Это было силой, непомерной, обжигающей, неудержимой, но направленной лишь на мою соперницу. Виток магии оставался в каждой смертной ровно на такой срок, чтобы не успеть разрушить своей силой хрупкое человеческое тело и повредить душу, скользил между ними, ни на ком долго не задерживался. Сперва от сестре к сестре, затем переходил к их дочерям, когда кто-либо достигал возраста восемнадцати лет. Я решила, что так будет правильно, ведь в древности люди выходили замуж более юными и к этому возрасту у них уже были дети, которым они смогли бы её отдать. Проследить эти чары было слишком сложно. Я была уверена, что никто их не заметит. И если ведьма умирала, магия переходила к другой. Эта цепочка никогда не должна была прерваться.
— Так волки и перестали обращаться, и война ими была проиграна, — произнёс Ян. — Мы долго пытались понять, в чём дело и куда они исчезли. Все эти годы причина была в тебе.
— Да, — произнесла Евгения. — С тех пор я долго наблюдала за своими подопечными, стараясь помогать им благополучием. Следила, чтобы род Мины не оборвался, чтобы магия передавалась. Посылала им благодать и помощь, женское здоровье, и в своё время, когда у них не получалось завести ребёнка — я даровала им своё благословение.
Женщина сделала паузу и наклонила голову вбок, разглядывая меня. Уголки губ Живы поползли вверх, она мягко улыбнулась мне и едва заметно кивнула.
Меня пробила мелкая невидимая дрожь. Жива была покровительницей женщин и матерей. И, возможно, она говорила сейчас в том числе о моей матери. Да, я родилась очень во время: мама была уже взрослой и обладательницей магическим амулетом-лунницей была тётя, но и её возраст приближался к совершеннолетию. В роду не оставалось никакой другой девушки или девочки, и тётя не могла передать магию никому. Тогда появилась я. И была единственным ребёнком в семье, никогда не задумываясь, почему мама больше не родила.
— Я имела беспрепятственную возможность наблюдать за каждой в роду этих женщин, возвращаясь по невидимым нитям своих чар, и однажды увидела рядом с одной из смертных тебя — дракона, — сказала Жива, — сына самого Чернобога. Я знала, как для вас важно, чтобы волки больше не обращались. Я невольно помогала вам, тысячу лет назад и сейчас, а вы не знали, что я это делаю. И моя причастность должна была оставаться тайной, ведь я знала, что Дивия — сестра твоего отца, и он, скорее всего, не будет в восторге от того, что я с ней сделала. Я стала реже навещать своих подопечных, потому что знала, что рядом с тобой они будут в безопасности. Юную Алевтину я навещала всего один раз, а затем, когда на небосклоне сошлись воедино солнце и месяц, я поняла, что случилась беда — что моё заклинание перестало действовать. Я пыталась перенестись к Алевтине, к источнику своих сил, но не натыкалась ни на что осязаемое, кроме полнейшей темноты и тишины. Так я осознала, что ты умерла, и остальные члены твоей семьи — тоже, а моя цепочка — прервалась. И значит, Дивия опять получила силу. А когда солнце исчезло и ирий охватила долгая ночь, я поняла, что Дивия стала ещё сильнее, чем была прежде. Я не ждала вас, но очень рада, что вы пришли, — произносит она, обращаясь к Велесу, и затем задумчиво всматриваясь в Яна.
И спустя долгую паузу, резко поворачивает голову ко мне.
— Хорошо, что ты до сих пор жива. Я считала тебя погибшей.
Меня пробивает невидимая дрожь.
Эта встреча, её слова, напомнили мне другие — слова Дивии в доме Яна, слова богини, которая тоже каким-то образом знала, кто я такая. Знала до того, как я сама познакомилась с ней. И та богиня была опасна, мы оба помнили, чем закончился тот вечер — колдовством, насильственным обращением меня в озерницу и осенним пустым лесом, где я буду блуждать несколько дней, переполненная безразличием к тем, кого люблю, и чуть не умру от обезвоживания, голода и лихорадки.
 
Дивия сперва тоже вызвала у меня доверие, которое разрушилось в одночасье, когда нас атаковали волколаки, которых она же с собой и привела. Я сделала короткий, неосознанный шаг ближе к Яну, невольно ища защиты, и наши плечи соприкоснулись.
— Если бы ты могла снова сковать её — ты бы это уже сделала, верно? — спрашивает Ян.
Я не совсем понимаю, что именно он имеет в виду.
— Да, — отвечает Жива. — Магия, часть души, которую я отдала Мине, не вернулась ко мне. И достаточной силы, чтобы её победить, я теперь не имею. Мои чувства негодования притупились за столько лет, а та сила родилась от очень сильного гнева и ревности. И даже если я сейчас воссоединюсь с ней — она меня разрушит, я не выдержу подобную боль из своего прошлого. Поэтому ключ ко всему — эта юная девушка.
Я хмурю брови, вслушиваясь в смысл её слов. И глубоко вдыхая свежую прохладу летней ночи, благоухающей цветами, произношу:
— Но я больше не могу пользоваться вашей магией. Мне уже исполнилось восемнадцать лет.
— Я с лёгкостью смогу заново передать её тебе, но мне нужен источник, — произносит Жива. — Где он?
Мы с Яном переглядываемся. Я вспоминаю свой амулет; тонкую серебряную цепочку, с кулоном в виде лунницы с перламутровым камнем-адуляром в самом центре. И мысленно вижу, как наяву, что огромные чёрные лапы подцепили мою двоюродную сестру Кристину за спину и она неестественно выгнулась, извергнув стон боли от впившихся в её позвоночник когтей. Всего на секунду задерживаю внимание на воспоминании, и перед моими глазами блестит серебро лунницы на шее погибшей сестры.
Я совсем забыла об амулете с того самого момента, как в спешке покинула свой дом, ферму на широких сильных крыльях кобальтового цмока. Забыла о том, что передала его Кристине, что он остался на её шее. Где он сейчас был? Похоронен вместе с ней? Или предусмотрительно отобран волками?
— Ян? — спрашиваю я.
— Когда я возвращался на место происшествия, лунницы не было. Видимо, волколаки забрали его. Кулон потерян.
— Лунница? — переспрашивает Евгения. — Кулон ничего не значил. Обладание им лишь указывает на принадлежность магии конкретной хозяйке. Это обычный атрибут. Где сам лунный камень? Потому что, когда я мысленно пытаюсь следовать к нему, обращаясь к собственным чарам, я не вижу ничего, кроме черноты.
— Лунный камень и был в луннице, — говорю я, впадая в подобие отчаяния.
Мы проделали огромный путь, от моей фермы до рая, побывав в нём уже второй раз, чтобы понять, что неудача с самого начала поджидала нас здесь.
Но Жива отрицательно мотает головой из стороны в сторону.
— Нет, — говорит она. — Если хозяйка умирает, магия переходит к следующей по женскому роду. Если таковой нет — в лунный камень. Большой камень. Он и был источником. Хранилищем этой силы, которая просто не могла высвободиться и исчезнуть. Где он?
Я теряюсь. Не могу припомнить ничего подобного и начинаю нервничать, копаясь в мыслях. Чувствую облегчение от того, что надежда есть, но и в то же время — напрягаюсь, потому что знаю: никакого большого лунного камня в нашем доме нет.
— Я никогда его не видел, — произносит Ян, подтверждая мои размышления, — и твоя мать о нём никогда не упоминала. К тому же, если бы камень был в вашем доме, то когда я возвращался на ферму после происшествия, на утро, я бы почувствовал наличие твоей спрятавшейся магии в нём — но ничего подобного не произошло.
— Её мать могла не знать о нём, — выдыхает Евгения. — Её предки могли спрятать камень где-то очень давно или убрать подальше, за ненадобностью. Почти тысячу лет он не имел никакой функции и был пуст.
— Мы найдём его, — заверяет Ян, словно и правда был решительно настроен это сделать. Хотя бы потому, что у нас не было другого выбора. — Твои предки жили в других местах, Ава. Вероятно, придётся отправиться туда.
— Значит, если ты намерена помочь им, — говорит Велес, переходя к делу, — то не будем терять времени. Приглашаю тебя спуститься в тёмную навь, Жива.