Цвет ночи (СИ)

— Ты спрашивала меня о снах, я помню, — задумчиво говорит Гай. В то же время нотки его тона наполняются подозрением. — О чём они?
— О вас… о ней, — молвлю я, понижая голос, имея в виду Алену, но не произношу её имени вслух, осознавая нереальность сказанного, своих безумных предположений, ощущая себя глупо. Но устоять уже не получается, и мой страх уступает место любопытству. — Скажи мне правду, Гай. Если бы они хотели, то уже признались бы.
— О чём? — удивлённо переспрашивает он.
— О том, что я — это она в прошлой жизни, — шепчу почти беззвучно. — Если я — это и есть она, то скажи мне. Никто кроме тебя не скажет.
— Кто? — уточняет он, делая вид, что не понимает.
И я озвучиваю свою идею, уже не кажущуюся мне абсурдной.
— Алена.
— Что-о? — протягивает он. — Ты что-то придумала? Почему ты вообще до сих пор думаешь о ней?!
— Я вижу сны с её участием, — объясняю я. — Вижу в них её и вас. Точнее — нас.
Часовня наполняется чужим голосом, проникновенным, бестелесным и неживым. Протяжное призрачное эхо следует впереди него.
— Что значит ты видишь сны об Алене? — настойчиво спрашивает Константин, призывая меня к немедленному ответу.
Я пугаюсь от неожиданности. И потому, что впервые слышу от него этот ледяной безжалостный тон. В дверях появляется его силуэт — чёрный, окутанный веянием смерти и могильного холода. И в этот момент, я наконец, полностью прихожу в себя.
Не знаю, почему я видела то, что видела. И почему упала в обморок несколько минут назад. Я ударилась и еле удерживала равновесие, продолжая сидеть на скамье, обернувшись на дверь.
Я почти была уверена, что я Алена. Нет. В данную секунду я была в этом убеждена. Это было странно, но это было так. Я всегда не доверяла собственной интуиции, но теперь должна была это сделать. Да, мне было страшно. Но я должна была с ним поговорить. С Константином. Ведь он и Алена… Он и… я? У меня кружилась голова, от травмы или от переполняющих голову мыслей.
— Я вижу подобные сны постоянно, с момента, как попала в навь. Там мы, то есть — вы сидите на берегу широкой реки в человеческом мире.
А что если я и есть Алена? Этот вопрос уже некоторое время крутился в моей голове, робкий, но навязчивый. Да, звучит странно, безумно, глупо. На первый взгляд. Но пора уже признать: каждая вещь, которая здесь, в нави, интуитивно кажется мне самой абсурдной и которую я отметаю, в конечном итоге оказывается правдой.
Я не поверила в существование туросика, когда увидела быка со сверкающими золотом рогами и заблудилась в лесу, чуть не став его жертвой; я отказывалась верить, что Ян — бог. И он оказался не просто богом, а сыном правителя ада и богини смерти. Мне казалось, что из зеркала в золотом зале замка вышел кто-угодно, но не Барбара, не Чёрная дама, которой она являлась по знаменитой легенде — и снова ошиблась. Александра привиделась мне во сне, но я позволила сомнениям победить, не признав в ней их сестру. Вдруг в какой-то одной из своих жизней я была Аленой?
И теперь что? Что должно быть между мной и Константином? Меня должно тянуть к немуу? Я этого не хочу. Наверное… Я ничего о нём не помню. Почти ничего. Но это пока что… Пока я заперта в настоящем теле.
Константин и Гай молча переглянулись. Затем Гай спросил:
— Есть что-то, кроме этого видения о… ней и Косте?
— Да, — кивнула я, отметив, что Гай по-прежнему не признавал во мне Алену. — Вижу Яна и войну. Вижу собственное прошлое, детство и подземелье с клетками, в которых заточены все они, кроме тебя, Гай.
— Интересно, — напряженно бросил он.
От стен часовни оттолкнулось эхо — послышалось бренчание цепей на одеждах Константина. Он приближался к нам.
— Да, — согласилась я, — потому что я просто человек. У меня не может быть сверхспособностей, и единственное объяснение моим снам — это то, что я лично помню все эти события. Когда-то я участвовала в них.
Константин покачал головой.
Он рассмеялся. Громко, искренне. Красиво. Я впервые слышала такой смех. Добрый и лучистый. Как в моём сне. Я вообще впервые слышала, что он смеётся. До этого я ни разу не видела на его лице даже лёгкой улыбки. Даже усмешки.
 
— Нет. Нет и нет, — воскликнул он с несвойственной ему эмоциональностью. — Если ты думаешь, что каким-то образом… Алена переродилась и это ты, — я отметила, как он запнулся на её имени, словно ему было тяжело его произнести, — то ты ошибаешься.
Он сделал небольшую паузу. Взбудораженность в его голосе потухала, уступала место суровости. Знакомые потусторонние глухие нотки возвращались:
— Её расщепили и уже давно. Её больше нет.
Нечто невидимое и тяжелое опустилось на мои плечи. Дыхание сдавило и словно сердце перестало биться.
Её расщепили, повторила про себя я.
Расщепление — конечный итог существования. Алена вернулась во Тьму. Стала частью Тьмы. Растворилась в ней навсегда. И значит, я не могла быть ею. Но почему тогда…
— Её больше нет, — твёрдо повторил Константин. — И иногда даже я это признаю.
Мне стало не по себе. Некая сила мысленно перенесла меня в пещеру у болота, озарённую жёлтым мерцанием пламени, с окрашенными грязной копотью стенами, наполненную дымом и гарью, где я была скованной цепями пленницей Константина, высокого, в чёрных рваных одеждах, повергающего меня в первобытный ужас. Он пронзал меня алым взглядом и называл Аленой. Аленой, которую расщепили. Аленой, души которой больше не существовало. Аленой, которую ему никогда не найти.
— Но ты… — шепнула я, хлопая ресницами, озадаченно пытаясь понять, что чувствую: облегчение или… желание услышать, что он соврал. Что я и есть она, потому что в таком случае, он бы её нашёл. Отыскал то, за чем гонялся много лет. То, что заставляло его блуждать во тьме и в дремучих лесах. То, что заставляло его делать нехорошие вещи. То, что изменило его голос, и изменило его внешность. Горечь от того, что я ничем ему не помогу, не принесу облегчения, не давала мне принять действительность. Неожиданно для самой себя, я ощущала скорбь от того, что ошиблась. И даже успела смириться с тем, что казалось мне правдой. И отрицание не отпускало меня до последнего. На миг мне захотелось стать его спасением.
— Ты делал вид, что… — осеклась я, напряжённо пытаясь вспомнить, проявлял ли в действительности он какое-то особенное внимание ко мне или мне лишь казалось.
— Я просто пытался вызвать ревность у своего брата, чтобы он, наконец, заметил те чувства, которые скрывает от самого себя.
Резкая боль ударила по затылку, вернувшись, накрыв меня новой волной. Заставив пошатнуться скамью, на которой я сидела.
О чём он говорил?
— Что-о? — запнувшись, переспросила я.
Уголки рта Константина дёрнулись — он вот-вот готов был улыбнуться снова. Но губы вдруг снова стали сплошной тонкой линией.
— Ты думала, что ты — моя? — Его слова металлическим звоном прогремели в моей голове.
Я покраснела.
Я не знала, что думать.
— Для тебя найдётся кто-то получше, — выдохнул он, и быстро добавил: — но сейчас не об этом. Мне больше интересно, почему ты видишь то, что видишь.
— Думаю, объяснение есть, — послышалось от Гая.
Я беспокойно переводила взгляд от одного к другому, не заметив, когда глаза успели наполниться влагой.
Гай расправил плечи, деловито сложил руки на груди и уставился на меня.
— Когда вы с Яном шли по Калинову мосту на рубеже, вас кто-то видел?
Мне не нужно было напрягать память, чтобы вновь представить берег, уставленный деревянными гробами, между которыми плавно перемещались призрачные силуэты, облаченные в белое, будто не ступая, а скользя по земле, время от времени слоняясь и заглядывая внутрь.
Я кивнула. И описала этих существ. А так же вспомнила слова Яна о том, что он не хотел, чтобы нас заметили. Но почему?
— Кто они? — спросила я.
— Это слуги смерти, — ответил Гай. — Предвестницы. Её помощницы. Морана хоть и может находиться в двух мирах одновременно, и даже повелевать временем, всё равно не собирает души всех умерших в одиночку. Предвестницы выполняют её функции, доставляя их из яви в навь, а так же охраняют их во время искупления, охраняют очереди к Тьме, чтобы враждебные духи не коснулись душ и не помешали. Предвестницы наделены Мораной большой силой, чтобы с ними сражаться. Кроме того, их жизни всецело и безраздельно принадлежат ей — она единственная может их расщепить, и никто кроме, и даже Тьма в это не вмешивается. Предвестницы опасны. Называются так, потому что люди иногда их видят. Когда в свои худшие, безнадёжные моменты существования взывают о помощи, например при тяжёлой болезни, заставляющей страдать и жить, мучаясь в агонии, в отчаянии. Они откликаются на этот зов, самый страшный и горечный зов, и приходят. Чтобы забрать тех, кто и так должен уйти, но забирают раньше времени, помогая. Если человек, видит их, значит, скоро умрёт.