Цвет ночи (СИ)

— Ничего не поменяет моего отношения к тебе, Ян, — вымолвила я. И вдруг ощутила, что была не до конца искренней сейчас.
Внутри меня зародились сомнения, которых я не ждала. Которые я всеми силами старалась отвергнуть. Осознание этого внезапно вселило в меня страх, что я не справлюсь. Что я запутаюсь в собственных мыслях.
— Тебе не о чем беспокоиться, — добавила я, надеясь, что он ничего не замечает.
— Поверь, есть.
Я не знала, что сказать. Но этой фразой Ян в корне уничтожил мою надежду на то, что между нами всё останется, как прежде. Не знаю, что ещё он скрывал. Не знаю, преувеличивал ли он. Не знаю, о каких именно его поступках шла речь. Но внутри меня всё дрожало. Я не хотела верить, что есть что-то, из-за чего я могу перестать его любить. Не готова была признать, что хоть что-либо могло попытаться нас разлучить. Я беспечно, самозабвенно готова была принять в нём сейчас абсолютно всё, абсолютно любое его действие из прошлого или любое качество, самое тёмное и ужасное, лишь бы не признавать, что он чужой, что он может быть кем-то нехорошим, что мне будет лучше без него, полностью осознавая, что такое моё поведение неправильно и безрассудно. Я специально заставляла себя оправдывать его, словно должна была защитить, но от кого? От самой себя? От своего осуждения? От его прошлого? Но что если он совершал нечто такое, что не заслуживало никакого оправдания? Что если он был тем, кого мне следовало бояться? Разве я могла отвернуться от него? У меня не получалось.
Поэтому я была рада, когда в столовую вошла Барбара в красном бархатном платье, практически ворвалась, с шумом распахнув двери, и с взволнованным видом направилась к нам, прервав тягостную беседу, оставив недомолвки между нами в подвешенном состоянии, отодвинув необходимость наших взаимных объяснений до лучших времён.
Приблизившись к нам, она дала понять, что только что вернулась из яви, преодолев проход по зеркалам, и доложила, что дела обстоят не лучшим образом. По искажённому от испуга выражению её красивого утончённого лица я понимала, что дело плохо, но подробности об увиденном она скрыла, произнеся пару предложений исключительно на ухо Яну.
Переглянувшись с братьями, он быстро встал и на весь зал объявил о необходимости собрания. Моё сердце понеслось вскачь от тревоги: беспокоясь о волколаках в яви я в первую очередь думала о том, кто остался там с ними: мой дедушка и мои близкие друзья. Они все были в опасности прямо сейчас.
Под звуки непрекращающейся музыки столовый зал начал пустеть — четверть присутствующих удалилась вместе с семьёй наследников пекла. Остальные остались и продолжали, несмотря ни на что, праздное времяпровождение. Ян ни слова мне не сказал, уходя, и внутри меня всё сжималось от боли и внезапного одиночества. Но лучше ему сейчас было уйти, чем мы бы продолжили говорить. Нам обоим нужно было немного времени на передышку.
Я осталась за длинным столом вместе с Гаем, Вольгой и маленькими полудраконами; все мои мысли постепенно ушли в иное русло и их начала навязчиво одолевать тревога, касающаяся оставшихся в живых моих родных и близких в мире людей. Да и за всех остальных людей тоже. Взяв в руки бокал, я сделала несколько голодных глотков крепкого вина, обжигающего моё горло. Затем принялась искать взглядом Кинли, который незаметно и довольно давно куда-то испарился, выкрутившись из моих рук. Глаза зацепились за Барбару, от которой исходил белый серебристый свет, словно от звезды, которая усаживалась за рояль. Только сейчас я заметила, что музыка всё же перестала на время играть. Тонкими изящными пальцами надавливая на клавиши, Барбара принялась сотворять мелодию, негромкую, чарующую, но бесконечно тоскливую. Эта мелодия в каждой ноте отражала всю мою внутреннюю боль, тянущуюся из прошлого, отзеркалила мои настоящие страхи и тревоги за будущее. Личная боль Барбары, которую она выражала в музыке отзывалась и во мне. Сейчас мне было не трудно понять эту прекрасную, неотразимую женщину с опечаленной душой. Звучание струн было созвучно звучанию моего плачущего сердца.
 
Спустя несколько минут рядом с Барбарой возникла фигура Велеса, которого я видела в последний раз убегающим в обличии медведя в лес. Он не спускал с неё восхищенных жадных глаз, смотрел на неё с любованием. Его взгляд был красивым, и она сама была красива. Изгнанный бог заговорил с ней, и они долго о чём-то тихо общались. Барбара продолжала играть, даже смеялась, мило улыбаясь, но видно, всё равно не отвечала Велесу взаимностью. Скоро Гай поднялся со стула и направился к ним. Перекинувшись с отцом парой фраз, он обратился к Барбаре, и увёл её обратно к нашему столу. Когда они оказались рядом, я услышала, как Барбара учтиво поблагодарила его. Велеса я больше не могла найти глазами. Зато наткнулась на Кинли, висящего вниз головой, как летучая мышь, на шторе.
Барбара подсела к Вольге и они разговорились. На меня сразу же обратил внимание Гай. Он подбадривающе мне улыбнулся, невольно напоминая, что был одним из свидетелей нашего непростого разговора с Яном, и приблизившись, протянул мне руку, приглашая на танец. Место Барбары за роялем уже заняла фигура в чёрном плаще в капюшоне. Под мелодичные ноты я встала из-за стола.
— Может, мы просто немного пройдёмся? — спросила я, пребывая в упадническом настроении.
Рыжеволосый молодой мужчина понимающе мне кивнул.
Я держала его под руку, когда мы медленно двигались вдоль столов, огибая дугой танцующих, направляясь к пылающим каминам.
Гай не спрашивал о моём состоянии и самочувствии — у меня было всё на лице написано. Вместо этого он сказал, пытаясь меня отвлечь:
— Мы подружились с Яном не сразу. Когда мать ушла от отца, она уже была в связи с Чернобогом, и мой брат родился до того, как раны Велеса успели затянуться. Пусть он и предал её изначально, но потеря мамы всё равно оказалась для него худшим ударом, от которого он, к слову, до сих пор не оправился.
Проводя меня между роялем и окном, он бросил долгий взгляд на полную луну, не меняющую своего положения, повергшую нас на участь жить в вечной ночи.
— Так вот, когда родился Ян, я не был знаком с ним в должной мере, потому что решил остаться рядом с отцом, чтобы утешить его, и редко навещал в те времена мать. Хотя я очень её любил и люблю до сих пор, и не отказывался от общения с ней, я всё же немного злился, что она создала новую семью. И что теперь семьёй, которая была когда-то у меня, обладает кто-то другой. Этого «другого» я недолюбливал.
Мы замерли у огня. Над нашими головами на шторе болтался Кинли. Казалось, что он дремал.
— Мы подружились лишь через… очень продолжительное время, когда родились все мои братья и сёстры, и когда матери понадобилась помощь. Морана оказалась о очень нехорошей ситуации, можно сказать, в заточении, и понадобились невероятные силы, чтобы её вызволить. Ян очень удивился, когда я вызвался сотрудничать с ними, словно забывая, что Морана и моя мать тоже. Но в той переделке мы тем не менее узнали, чего оба стоим, и начали общаться, в первый раз осознав, что мы семья. И с тех пор мы сохранили хорошие отношения.
Я мысленно проиграла имя — Морана. Сама богиня смерти. Ранее я уже слышала его, в фольклорных песнях и сказках.
— Я вот что скажу: с тех пор много воды утекло. И отношения в их семье разладились. У Яна много претензий к отцу и к матери, к слову, справедливых, и Ян не любит, когда его отождествляют с ними. Он попытался напугать тебя, но не всё, что он думает о самом себе, на самом деле является таким ужасным.
Мне хотелось верить, что Гай прав. Что Ян слишком строго себя судит. И что наша близость с Яном не исчезнет, разбившись от удара о заблуждения и недопонимание.
— Значит, ваша мать Богиня… смерти? — поинтересовалась я.
Гай утвердительно кивнул.
— Что ж, — протянула я, пытаясь уложить в голове неукладываемое, — кажется, Константин больше всех на неё похож?
Рыжеволосый мужчина рассмеялся.
— Нет, это не так. Мама очень красивая. Не то, что мой брат с этими его рогами и отваливающимися кусками плоти. — Он усмехнулся. — Кстати, братья и сёстры — они все в меньшей степени на неё похожи. Все они унаследовали драконью форму отца, и никто не унаследовал её способностей, кроме Яна. Ну, и меня.