В оковах его власти (СИ)

—Это моя женщина, и да, я отвечаю за нее и буду подписывать все, что нужно.
—У Марии три недели беременности, к нам она поступила без сознания с угрозой выкидыша. Ближайшие пару недель я рекомендую провести ей у нас, чтобы понаблюдать. Я собрал анамнез, беременность первая, и, вероятно, имеет смысл перестраховаться. Если вас это не устраивает, подпишите документы, и завтра она уже сможет быть дома, но посещать гинеколога планово придется. Ну и плюс встать на учет, сдать анализы и так далее.
Я ощущал, как время вокруг остановилось. Сначала замер, чувствуя пульсацию внутри себя, а потом все тело заполонило ощущение невесомости. Беременна. Ребенок. Детский восторг пришиб неслабо, растягивая на лице счастливую улыбку. Маша и наш ребенок, это даже в голове не укладывалось, а так хотелось смаковать на языке эти слова.
Вместе с радостью пришел ужас от слов о выкидыше. Нервы? Или что-то другое?
—Почему это случилось?
Врач посмотрел на меня как на дурака не иначе.
—Эм, беременность обычно от незащищенного полового акта случается, — улыбнувшись, док точно решил меня добить, просто чтобы не мучился.
—Не до шуток сейчас, —грубо обрубил я его, но дебильную улыбку с моего лица он не стер своими словами.
—Маша морально истощена, и это уже вопрос к вам: как так вышло, что вы не проследили за моральным здоровьем своей, как вы говорите, женщины?
************************
Я тихо вошел в палату, сразу рассматривая бледную Машу, укрытую одеялом до самого подбородка. Хрупкая рука виднелась из-под покрывала и смотрелась болезненно-синей. Может я себя накрутил, ведь за сутки человек не может похудеть настолько? Точно, я себя накрутил, впервые в жизни извратил реальность. Обнажая все свои внутренние страхи. Врач мне сообщил, что переспросил о наличии желания сохранить беременность, и Маша сказала, что хочет сохранить. А могла бы сразу же побежать избавляться от ребенка чудовища. Моя девочка смелая, хотя ей точно было страшно и больно. В этом я уверен на все сто.
Аборт ей предложили.
На этом моменте хотелось заехать врачишке по роже. Даже услышав слово «аборт», у меня возникали мысли об убийстве человека, предложившего подобного. Я нелюбимую с него забрал, а тут весь смысл жизни… и слушать подобное. Это, очевидно, было сравнимо с вспарыванием кожи. Живьем самым острым предметом.
Внутри запекалась лавой злость. Все от начала и до конца в этой гребанной ситуации смотрелось скверно. И самое ужасное, что я, стараясь уберечь, только продолжал причинять боль.
«Морально истощена» разъедало грудину. Усевшись на единственный табурет, имеющийся в палате, я даже не моргал, чтобы не упустить ни одного вздоха человека, за которого я мог бы и убить, и умереть, и пожертвовать всем. Мне в голову не приходило, что я еще был способен на подобные вещи. На чувства, эмоции и переживания, что пережил когда-то очень давно и вырвал из себя, оставляя выжженную землю вместо живой мышцы, гоняющей кровь.
Не представлял как в таком случае просить прощения. Теперь ни о каком выборе не шло, это моя женщина и мой ребенок. Они будут со мной что бы ни случилось. Вот только теперь остро стоял вопрос безопасности самых родных, острее обычного. Я не переживу, если с ней что-то случится. Да хоть волос упадет с головы.
Я сидел и смотрел на нее несколько часов, а может и всю ночь. Счет времени давно потерял. Телефон отключен, я видеть и слышать сейчас никого не хотел. Медперсонал только заглядывал проверить пациентку и бросал на меня противоречивые подозрительные взгляды. Я же сидел и держал в руках ладонь своей девочки. По весу она была похожа на перышко, щекочущее кожу. Внутри медленно сливался свинец в единую колбу.
Самый тяжелый груз мы вешаем себе на грудь сами и гордо вышагиваем с ним по жизни, не решая/сь что-либо изменить. Либо не видим причины, для чего это нужно. Моя причина случилась с появлением в моей жизни Маши. Единственное светлое после моего сына. Единственное, что подтолкнуло меня выгрести из вязкого болота, что практически покрывало голову. Как я дышал? Наверное, не делал этого.
 
Когда она открыла глаза, я ощутил липкий страх. Неизбежного разговора как минимум. Хоть по жизни ничего не боялся. Маша встрепенулась, попыталась встать, но я положил ей на грудь руку и прошептал тихо:
—Тебе отдыхать надо, — коснулся и понял, что снова пропал. Она тяжело выдохнула, рассматривая меня, а потом переводя взгляд на руки.
—Господи, что случилось?
Все равно резко встав, Маша обхватила мою голову и стала рассматривать пару царапин, что мне с легкой руки оставил пока что единственный сын. Прикрыв глаза, я позволил себе отдаться эмоциям от ее прикосновений. Просто почувствовать нежные пальцы, поглаживающие меня. А открыв их, потерялся в нежности и океане заботы. Маша нахмурилась и потрясенно смотрела на меня, упивающегося её близостью.
—Не надо об этом думать, это пустое. Тебе волноваться нельзя.
Она медленно отстранилась и потупила взор.
—Ты уже знаешь.
Не вопрос, а утверждение. Как я могу хоть что-то не знать? Не знал, чья она дочь, например. Мое подсознание любило вырывать из меня нервы.
—Конечно. Я благодарен тебе, что ты решила сохранить беременность.
Зарождающая ярость начала полыхать в глазах девушки. Она села ровнее и опустила ноги на пол. На что я сразу подставил свои, чтобы она не касалась пола.
—У меня не возникало и мысли о том, чтобы от нее избавиться, — враждебный тон от нее я слышал впервые. Заслужил как никогда.
—За это я тебя и благодарю.
Сжав руки в кулаки, она медленно подняла на меня растерянный, но решительный взгляд.
—Я не буду запрещать тебе общаться с ребенком. Ты имеешь равные права со мной. Так что не волнуйся, — Маша уверенно рубанула меня словами, причиняя нечеловеческие страдания.
Что? Вот и ответ на все мои страхи.
Я плавно соскользнул со стула и приземлился на колени, обхватывая бедра Маши и притягивая ее ближе к себе. Нос уперся в низ живота, и я жадно втянул воздух. Ощущения были такие, словно я вдыхал огонь. Или агонию от ее решения. Нет, нет. Нет.
—Прости меня. Я не заслуживаю прощения, но я прошу его. Прости меня, пожалуйста.
Мои руки цеплялись за больничную сорочку. Дрожь в теле Маши заставила вскинуть голову. Она тихо плакала, но очень старалась успокоиться или скрыть это.
—Шшш, все не плачь.
Я вскочил, обхватывая теперь бледное лицо, и начал как безумный зацеловывать каждую слезу. Битое стекло на губах от ее боли. Кислотный дождь по коже, не оставляющий ни единого шанса на спасение.
—Я не могу не плакать, я пытаюсь. Господи, Саш. За что тебя прощать? Я все понимаю, и этот ребенок ничего не поменяет. Я люблю его, ты, уверена, тоже. Ты ведь любишь детей, я уж точно знаю. За что мне злиться? И прощать тебя мне не за что. Нельзя заставить полюбить, Саш. Ни в чем тебя не обвиняю, моя мама и правда была замечательная. И теперь, зная все детали, кто я такая, чтобы держать обиду? В том, что я люблю тебя, кроется только моя проблема и ничья больше.
Меня оглушило обухом, похлеще тех ударов на ринге. Я перехватил Машу за подбородок и приподнял так, чтобы видеть ее поплывший от боли взгляд. Что же в твоей головке творилось, девочка?
—Ты не должна плакать ни сейчас, ни вообще. Прекрати. Это первое. Второе, что ты несешь? Я спишу все это на гормоны, потому что внутри тебя наш ребенок. Иначе я не могу описать сейчас ситуацию. Насчет твоей мамы: это было и прошло, она сделала свой выбор, я — свой. Мы расстались, любовь закончилось. Боль долгое время оставалась со мной, но не из-за того, что мы расстались, а потому что вкупе со всем это принесло крутые изменения в моей жизни. Я получил пожизненный срок по собственной воле и сделал выводы лишь к сорока годам.
Маша прикрыла глаза и грустно улыбнулась, стараясь при этом отстраниться от меня. Но я не позволил, лишь сильнее удерживая ее в своей власти.
—Ты ведь понимаешь, почему она на самом деле тебя бросила, Саша. Она болела, она ушла, чтобы не причинить тебе боль. Потому что видеть то, что видел мой папа, — это страшно, Саш. Это страшнее смерти, сильнее любого отчаяния и хуже самой страшной пытки. Если бы не это, ты был бы ей мужем, а меня не было в этом уравнении никогда. Мы бы не встретились. Тебе было бы суждено быть с ней.