Рассказы о привидениях (антология)

Мастак! Это слово перенесло Эвертона в далекое прошлое; если быть точным, в детство, проведенное в респектабельном доме на Белгрейв-сквер, где он впервые услышал его именно в таком значении. Его десятилетняя сестра Гертруда питала страсть к жаргонным словечкам и однажды заявила, что будет мастаком во французском. Раньше знатока называли „мастаком“ или „докой“. Но кто такой „мастак“ в наши дни? Он уже много лет не слышал этого выражения.
— Где ты научилась так говорить? — спросил он таким странным тоном, что Моника с беспокойством посмотрела на него.
— Я неправильно выражаюсь? — напряглась она. Она вела себя, как ребенок, который перешел в новую школу и боится, что еще не успел выучить модные словечки.
— Это сленговое выражение, — холодно пояснил пурист. — Раньше так называли специалиста своего дела. Где ты его услышала?
Она не ответила и улыбнулась загадочной, по-детски кокетливой улыбкой. Она всегда отмалчивалась, но ее молчание больше не было угрюмым. Она быстро менялась и тем самым приводила в замешательство своего опекуна. Перекрестный допрос не удался, и он решил посоветоваться с мисс Гриббин.
— Этот ребенок читает неизвестно что, — заявил он.
— В настоящее время она не расстается с Диккенсом и Стивенсоном, — ответила мисс Гриббин.
— Тогда где она набирается жаргонных словечек?
— Не знаю, — разозлилась секретарша, — и уж совсем непонятно, где она научилась играть в „кошкину люльку“ {5}.
— Что? С веревочкой? Она в нее играет?
— На днях я видела, как она сложила весьма сложную и замысловатую фигуру. И не пожелала объяснить, где она этому научилась. Я взяла на себя труд расспросить слуг — никто ей ничего не показывал.
Эвертон нахмурился.
— Насколько мне известно, в библиотеке нет книг, в которых описываются игры с веревочкой. Как вы думаете, может быть, она тайком подружилась с кем-то из деревенских детей?
Мисс Гриббин покачала головой.
— Для этого она слишком разборчива. Кроме того, она редко ходит в деревню одна.
На этом их разговор закончился. С любознательностью естествоиспытателя Эвертон внимательно наблюдал за девочкой, стараясь не вызвать в ней подозрений. Она быстро развивалась. Он с самого начала знал, что она должна развиваться, но процесс ее развития поражал, озадачивал его и опровергал заранее сложившуюся теорию. Неухоженное дерево не только росло, но и подавало признаки культивирования. Словно на Монику оказывали влияние внешние силы, не имеющие никакого отношения ни к нему, ни к другим обитателям дома.
Зима не хотела сдаваться, и мрачные дождливые дни вынуждали мисс Гриббин, Монику и Эвертона сидеть дома. Он не выпускал девочку из-под своего пристального наблюдения, и однажды темным тоскливым днем, проходя мимо так называемой классной комнаты, он остановился и прислушался. И внезапно осознал, что его поведение напоминает банальное подслушивание. Между психологом и джентльменом завязалась короткая борьба, в которой джентльмен временно одержал верх. Громко топая ногами, Эвертон подошел к двери и распахнул ее.
Его охватило смутное беспокойство, и это чувство было ему хорошо знакомо. В последние дни время от времени, как правило, после наступления темноты, он заходил в пустую комнату с ощущением, что пока он не переступил порог, в комнате кто-то находился. Причем его появление спугнуло не одного-двух, а целую толпу. Он скорее чувствовал, чем слышал, как они бросаются врассыпную, быстро и бесшумно, будто тени, разлетаются по самым невероятным укрытиям, откуда, затаив дыхание, наблюдают за ним и ждут, когда он уйдет. Сейчас он оказался в такой же напряженной атмосфере и огляделся вокруг, словно ожидая увидеть кучку детей на полу в центре комнаты или обнаружить их укрытия. Если бы в комнате стояла мебель, он бы невольно принялся искать глазами туфельки, выгладывающие из-под столов или кушеток, края одежды, торчащие из шкафа.
Однако, кроме Моники, в продолговатой комнате никого не было — от стены до стены и от пола до потолка. Моника стояла перед большим высоким окном, усеянным мелкими каплями дождя, и подняла голову, когда он вошел. Он еще успел увидеть, как с ее губ сползла улыбка. По едва заметному движению плеч он понял, что она что-то прячет в руках за спиной.
 
— Привет, — произнес он с наигранной веселостью, — чем ты тут занимаешься?
— Ничем, — ответила она, но не так угрюмо, как делала это прежде.
— Перестань, — сказал Эвертон, — так нельзя. Ты разговаривала сама с собой, Моника. Ты не должна этого делать. Это дурная и очень, очень глупая привычка. Ты сойдешь с ума, если вовремя не остановишься.
Она опустила голову.
— Я не разговаривала с собой, — игриво, но в то же время осторожно ответила она тихим голосом.
— Чушь. Я тебя слышал.
— Я не разговаривала с собой.
— Ас кем же еще? Здесь больше никого нет.
— Сейчас — нет.
— Что значит „сейчас“?
— Они ушли. Думаю, вы их напугали.
— О ком ты говоришь? — он сделал шаг в ее сторону. — Кого ты называешь они?
В следующую секунду он разозлился на себя. Он воспринимает ее слова слишком серьезно, а ведь ребенок всего-навсего смеется над ним. Она словно праздновала победу, заставив его принять участие в придуманной игре.
— Вы не поймете, — заявила она.
— Я понимаю только одно — ты понапрасну тратишь время и ведешь себя, как маленькая глупая девочка. Что ты прячешь за спиной?
Она протянула правую руку, разжала пальцы и показала наперсток.
— Почему ты его спрятала? — удивился он.
На ее губах заиграла загадочная улыбка — ее постоянная улыбка последних дней.
— Мы с ним играли. Я не хотела, чтобы вы узнали.
— Ты имеешь в виду, что ты с ним играла. И почему ты не хотела, чтобы я узнал?
— Из-за них. Я думала, вы не поймете. Вы и в самом деле не понимаете.
Он понял, что сердиться или проявлять нетерпение бесполезно, и заговорил более мягким тоном, попытавшись даже проявить понимание.
— Кто такие они? — спросил он.
— Просто они. Другие девочки.
— Понятно. И они приходят с тобой поиграть, да? И убегают каждый раз, когда появляюсь я, потому что я им не нравлюсь. Верно?
Она покачала головой.
— Дело не в том, что вы им не нравитесь. Думаю, они ко всем хорошо относятся. Просто они очень застенчивы. Они очень долго боялись меня. Я знала, что они здесь, но прошли многие недели, прежде чем они решились поиграть со мной. Я и увидела-то их не сразу, а лишь через несколько недель.
— Да? Интересно, как они выглядят?
— О, они обычные девочки. Ужасно, ужасно милые. Некоторые немного старше, чем я, некоторые младше. И одеваются они не так, как другие современные девочки. Они носят белые платья с длинными юбками и ленты в волосах.
Эвертон с серьезным видом склонил голову. „Она увидела их на иллюстрациях к книгам у меня в библиотеке“, — подумал он.
— И ты не знаешь, как их зовут? — спросил он, надеясь, что его вопрос прозвучал небрежно, но искренне и что она не заметила проскользнувшей насмешки.
— Нет, знаю. Одну девочку зовут Мэри Хьюит, мне она нравится больше всех, есть еще Элси Пауэр и…
— Сколько их всего?
— Семь. Хорошее число. А это — классная комната, где мы играем. Я люблю играть. Жаль, что я не научилась играть в игры раньше.
— И вы играли в наперсток?
— Да. Они называют эту игру „Найди наперсток“. Одна из нас прячет его, а потом остальные пытаются найти, и тот, кто находит, прячет его снова.
— Ты хочешь сказать, что прячешь его сама, а потом сама же и ищешь.
Улыбка тотчас сползла с ее лица, и по ее глазам он понял, что доверительный разговор окончен.
— Да ну! — воскликнула она. — Вы все-таки не понимаете. Я так и думала, что вы не поймете.
Однако, Эвертону казалось, что он понял. Его лицо озарила внезапная радостная улыбка.
— Ладно, не обращай внимания, — махнул он рукой. — Но на твоем месте я бы не заигрывался.