Прилив

Возможно, из-за глодавших ее мыслей Оливия села в автобус, идущий к мысу Кюммельнэс на Вэрмдё. К замку. К семье Ольсетер. Она чувствовала, что найдет там ответы на множество мучающих ее вопросов. Еще какое-то неопределенное чувство гнало ее туда, связанное с самим домом, его атмосферой, настроением. Девушка поймала себя на том, что скучает по этому, не зная почему.
Мортен Ольсетер был внизу, в музыкальном подвале. В гроте. Здесь он прятался. Он любил свою неугомонную семью с бесконечными набегами знакомых и незнакомых, которым хотелось еды и веселья, и Мортен почти всегда всем заправлял. На кухне. Ему это нравилось. Но он периодически нуждался в отдыхе.
Вот поэтому он и построил внизу грот, много лет назад, и объяснил всем, что здесь — его личное пространство. Потом он в течение долгих лет объяснял детям и внукам, что для него значит «личное». Пространство, принадлежащее ему. Сюда никто не мог войти без приглашения.
В семье ценили Мортена, поэтому удовлетворили его просьбу. Ради собственного спокойствия.
Маленькая пещера в подвале. Здесь он мог вернуться в прошлое и поддаться ностальгии и сентиментальности. Здесь он мог вдоволь погрустить обо всем, что вызывало грусть. Его личную грусть. Обо всем и обо всех, кто оставил на его жизненном пути следы отчаяния. И таких было немало. Их весьма много у человека, который уже вышел на пенсию. Мортен лелеял эту печаль.
Еще он позволял себе немного выпить втайне от Метте. Сейчас, в последние годы, реже, но регулярно. Чтобы установить контакт с тем, что Аббас искал в суфизме. Нечто за углом. Это никогда не бывало лишним. Случалось, что в особенно бодрые ночи Мортен пел дуэтом сам с собой. Тогда Керуак заползал в щель.
Когда Оливия уже стояла у деревянной двери и звонила, она по-прежнему не понимала, зачем она здесь. Просто приехала сюда.
— Привет! — поздоровался Мортен.
Едва ли девушка из поколения Оливии могла распознать в его одеянии веяние 60-х. Что-то оранжевое, красное и всякое разное, струящееся по крупному телу Мортена. Он держал тарелку, которую сделала Метте.
— Здравствуйте. Я… Метте дома?
— Нет. Я сгожусь? Входите.
Мортен исчез внутри, Оливия вошла следом. В этот раз на второй этаж никого не сослали. В доме хозяйничали дети и внуки. Дочь Янис жила в собственном домике на участке, с мужем и с ребенком, и воспринимала родительский дом как свой. Двое других детей или внуков, как предполагала Оливия, носились вокруг в карнавальных костюмах и стреляли из водных пистолетов. Мортен быстро подозвал ее к двери чуть в отдалении. Лавируя между струями воды, она добралась до цели. Мортен закрыл за гостьей дверь.
— Небольшой беспорядок, — улыбнулся он.
— У вас всегда так?
— Беспорядок?
— Нет, так много народу?
— Всегда. У нас пятеро детей и девять внуков. И еще Элен.
— Кто это?
— Моя мама. Ей девяносто два года, и она живет на чердаке. Я как раз приготовил для нее тортеллини. Пойдем!
Мортен повел Оливию по разным извилистым лестницам на самый верх, на чердак.
— Мы обустроили там для нее уголок.
Мортен открыл дверь в небольшую красивую комнату, обставленную со вкусом, совсем не похожую на помещение двумя этажами ниже. Здесь стояли белая железная кровать, столик и кресло-ка-чалка. В кресле сидела очень пожилая, с белыми как мел волосами женщина и занималась узким-узким вязанием, растянувшимся на несколько метров и свисавшим на пол. Элен.
Оливия рассматривала длинное узкое вязание.
— Она думает, что вяжет стихотворение, — прошептал Мортен. — Каждая лицевая и изнаночная петля складываются в строфу. — Он обернулся к Элен. — Это Оливия.
Та отвлеклась от вязания и улыбнулась:
— Очень хорошо.
Мортен подошел и погладил ее по щеке.
— Мама немного не в себе, — шепнул он девушке.
Элен продолжала вязать. Мортен поставил тарелку рядом с ней.
— Мама, я попрошу Янис подняться и помочь тебе.
Элен кивнула. Мортен обратился к Оливии:
— Не хочешь вина?
Они спустились в одну из комнат внизу. Ее дверь почти не пропускала детский шум. Там они пили вино.
 
Оливия редко пила вино. Только когда ее угощали, как дома у Марии. Вообще Оливия предпочитала пиво. После двух бокалов того, что Мортен описал как красное вино, достойное всех похвал, девушка начала говорить чуть больше, чем собиралась. Оливия не знала, что тому виной — атмосфера, вино или просто сам Мортен, — но она разоткровенничалась. Заговорила так, как никогда не разговаривала с Марией. О себе. Об Арне. О том, что значила для нее потеря отца, когда сама она была далеко. О том, как из-за этого ее все время мучает совесть.
— Мама считает, что я хочу стать полицейским, чтобы заглушить совесть, — сказала она.
— Я так не думаю.
Мортен выслушал ее молча, весь ее долгий рассказ. Он был хорошим слушателем. Годы общения с непростыми людьми сделали его восприимчивым к эмоциональным всплескам и научили сопереживать.
— Почему не думаете?
— Мы редко совершаем поступки из-за комплекса вины, но часто воображаем, что причина именно в этом. Или пытаемся объяснить все чувством вины, просто потому, что не знаем, что на самом деле заставляет делать нас тот или иной выбор.
— Тогда почему я хочу стать полицейским?
— Может, потому, что твой папа работал в полиции, а не из-за того, что он умер, когда тебя не было рядом. В этом вся разница. Первое — это наследственность и среда, второе — чувство вины. Я в него не верю.
«Если честно, я тоже, — подумала Оливия. — В нее верит только мама».
— Ты, наверное, думала о Томе?
Мортен сменил тему. Возможно, он почувствовал, что так Оливии станет легче.
— Почему вы спрашиваете?
— Ты разве не из-за этого приехала?
Тут Оливия подумала, не мог ли Мортен быть каким-нибудь медиумом. Может, она оказалась в руках у сверхъестественного феномена. Он попал в точку.
— Да, думала, довольно много, и я многое не могу понять.
— Как он стал бомжом?
— Бездомным.
— Лингвистика, — ухмыльнулся Мортен.
— Но правда, он был комиссаром полиции, талантливым, насколько я знаю, и наверняка знакомых у него было немало, вы, по крайней мере, и вдруг он становится вот таким. Бездомным. Не будучи наркоманом или кем-то в этом роде.
— Что значит «кем-то в этом роде»?
— Не знаю, но ведь между тем, кем он был и кем стал, — огромная пропасть.
— И да, и нет. С одной стороны, он остался тем, кем был, с другой стороны — изменился.
— Это случилось из-за развода?
— Он повлиял, но Том к тому моменту уже начал тонуть.
Мортен глотнул вина, на мгновение задумавшись, насколько откровенным ему стоит быть. Он не хотел выставлять Тома в неправильном свете или быть превратно понятым. Поэтому выбрал золотую середину.
— Том дошел до точки, когда перестал бороться. В психологии для этого есть специальные термины, опустим их. Суть в том, что он находился в таком положении, когда больше не хотел оставаться.
— Где?
— В том, что мы называем нормальной жизнью.
— Почему не хотел?
— По многим причинам: из-за его психических проблем, из-за развода и…
— У него есть психические проблемы?
— Были психозы. Есть ли они у него сейчас, я не знаю. Когда вы пришли сюда, думаю, прошло года четыре с нашей с ним последней встречи.
— Отчего они у него возникали?
— Психоз может спровоцировать масса вещей. Люди в той или иной степени ранимы, иногда достаточно продолжительного стресса, если человек очень чувствителен. Перенапряжение, с человеком случается нечто неожиданное, что вызывает такую реакцию.
— С Томом случилось что-то подобное?
— Да.
— Что?
— Это пусть он сам расскажет, если захочет и когда захочет.
— Ладно, а что сделали вы? Могли вы чем-то помочь?
— Мы делали все, что было в наших силах, как нам казалось. Разговаривали с ним много раз, когда он еще шел на контакт, звали сюда жить, когда его выселили из квартиры, но потом он пропал, не появился, когда мы договорились, найти его было невозможно, и в конце концов он исчез из нашей жизни. Мы знали, что если Том что-то решил, переубедить его невозможно, поэтому мы его отпустили.