Чернокнижник и феи (СИ)

На земле по воле альбиноса появляется символ за символом.
Вик вздохнула во сне, понимая: она потом расспросит Марка. Она узнает у Марка, как зовут её спасителя.
Каждый рисунок сопровождается словом, иногда даже парой или фразой – когда в тальмийском языке нет подходящего понятия.
– Власть.
– Сила. Сила рода, сила предков, сила в жилах…
Вик или Марк понимает – эфир. Так называется эфир.
  
– Уважение через силу. Уважение силы. Уважение через понимание, что иначе запрет.
Подчинение, а не все эти красивые слова. Подчинение и слом.
– Повиновение…
– Послушание…
Так много разных слов с почти одинаковым значением, но для мужчины они значат разное, и понять бы в чем принципиальная разница.
– Запрет…
Печать. Печать, лишающая эфира.
– Не запрет.
Возле знакомого примитива палка рисует несколько точек.
Вик вздрогнула во сне – вот оно, то, что она так искала! Она почти вынырнула из сна, но Эван погладил её по голове и принялся что-то напевать, словно ребенку.
И новый сон.
В этот раз все почти знакомо: простая комната с тальмийским интерьером, священный треугольник на стене, статуи богов – храм или инквизиция. Незнакомая нерисса в скромном сером платье спокойно рассказывает:
– …нет, отец Маркус, я не знаю, кто наложил проклятье. В тот день к Ривзу прикасались все. Блек хлопнул по плечу с приказным: «Проспись уже – тебе на вечере у лер-мэра надо быть трезвым!», Фейн жал руку на прощание, Шекли тоже. Гилл прикасался к плечу, как и Блек, уговаривая не пить. Потом мы расстались – Ривз направился с Гиллом в ресторан, я подумала, что в его компании ничего плохого не случится. Я никого не могу исключить… Это мог быть любой, даже Мюрай на набережной на день раньше.
Белоснежная рука убирает в конверт рисунок с проклятьем и пишет столичный адрес, ничего не говорящий Вик.
Эван осторожно встал с кровати, случайно будя Вик и запуская новый сон.
Сизая гладь городского озера. Одинокая нахохлившаяся фигура на берегу. Руки засунуты в карманы шинели, голова опущена вниз. Вик с удивлением узнала Гилла – для Марка он, оказывается, много значит. Даже во сне чувствуется уважение, сочувствие и легкое опасение – странное сочетание. Вик не считала Кайла опасным, а вот Марк – да. Картинка резко меняется, и Марк уже за рулем паромобиля. Ведет так лихо, что чудом не устраивает аварии. Несется по середине дороги, периодически вылетая на встречную полосу, словно он в Олфинбурге.
Гулко звучит голос Кайла:
– …значит… Ищем того, кто полезет в катакомбы за самородным потенцитом?...
Вик попыталась понять, причем тут это, но сон спешил дальше, не позволяя сосредоточиться. Мысль буквально скользила где-то по грани сознания, не даваясь в руки. «Катакомбы… Он сказал катакомбы…»
Марк знал об эмпате или он считал, что столкнулся с таким же менталистом, как он сам? Тогда он мог сделать неправильные выводы о Фейне. Кайл удивился в госпитале про эмпата, только это ничего не значит – он после чистки, Марк, защищая его, мог вложить в его голову что угодно.
Хлопнула дверь, и приятный голос Джона громко произнес:
– Доброе утро, нера Виктория и нер Эван! Завтрак подан…
Откуда-то из уборной, видимо, донеслось под звуки льющейся воды:
– Оставь на столе, Джон, и свободен – я справлюсь со всем сам… – Кажется, Эван принимал душ.
Вик, отчаянно хватаясь за убегающие остатки сна, пыталась вернуть паромобиль, потенцит, катакомбы и эмпата, но начался привычный сумбур с пульсирующей в висках болью. Какие-то заводские цеха, летящие вдаль дирижабли, незнакомое лицо альбиноса – в последний момент Вик поняла, что это не незнакомец, это сбежавший Фишер, которого так пока и не нашли, вольт, совершенно непонятно зачем…
Она, сдаваясь, открыла глаза. Тускло горел свет масляной лампы на столе, освещая поднос с завтраком. Окна были закрыты – светомаскировочный режим. Огонь в камине полыхал во всю, прогревая остывшую за ночь комнату.
Дверь в уборную была полуоткрыта – Эван, стоя у раковины в одних кальсонах, брился. Острая, опасная бритва ладно скользила по коже, снимая щетину вместе с щедро нанесенной мыльной пеной.
Эван на миг оторвался от зеркала и повернулся к Вик:
– С добрым утром, солнышко! Прости, что не разбудил в пять на дежурство – я решил, что после вчерашнего взрыва тебе еще рановато возвращаться на службу. Извини, если этим нарушил твои планы…
Вик села в кровати, опираясь спиной на подушки:
– Не стоит извинений, Эван. Ты прав – мне еще рано выходить на дежурства.
Глаза мужа цепко пробежались по её правой руке, с которой она уже сняла повязку, лицу и фигуре, ища подвох. Вик улыбнулась, тут же гася его волнение:
– Со мной все хорошо. Кайл… Лер Гилл залечил рану с помощью эфира. Легкую кровопотерю сказали компенсировать фруктами и прогулками. К счастью, скотобойню разрешили не посещать. – Она тихо призналась: – терпеть не могу пить кровь животных…
– Тогда… – Эван вернулся к бритью, высоко задирая голову вверх и брея шею. Вик всегда в такие моменты замирала – боязнь, что острозаточенная бритва легко может повредить беззащитную кожу, впиваясь в близкий пучок кровеносных сосудов, осталась с ней навсегда – с момента обнаружения первой жертвы мульти-убийцы Грея. Это было первое дело, на которое её взял отец. Ей тогда было двенадцать. С тех пор она боялась бритв и ничего с этим поделать не могла. Эван закончил бриться и опустил бритву в воду, смывая мыльную пену. – …почему ты так легко согласилась с моим решением?
Остатки пены с лица он еще не смыл, она пряталась у ушных раковин и ноздрей. По щеке текла капелька крови – Эван все же порезался. Он тут же прижег порез эфиром.
– Потому что… – Вик вздохнула и призналась: – …Марк влил в меня свои воспоминания. Кажется, он всерьез решил, что умирает. Воспоминания важные, но я без боли их могу разбирать только во сне.
Эван энергично умылся и, вытираясь полотенцем, сказал:
– Жену Спящую нериссу я как-нибудь переживу, а вот жену, страдающую от головной боли, нет. Не спеши. Отлежись. Отоспись, сколько нужно.
– Спасибо, Эван. Кстати, – улыбнулась Вик. – Я знаю, как снять блокировку эфира у нас с Броком.
– Тогда быстро завтракаем и занимаемся печатью. Мне будет гораздо легче, зная, что у тебя есть защита.
– Брок? – коварно предположила Вик, поднимаясь с кровати и в одной кружевной ночной сорочке направляясь в уборную, которую освободил Эван.
– Эфир, – поправил её он. – И мне будет легче знать, что у Брока тоже есть защита.
Вик, столкнувшаяся с Эваном на пути в уборную, потянулась на цыпочках и поцеловала его в губы, а потом уточнила:
– Эфир?
– Ты! Благоразумная моя… – Эван поцеловал её в ответ в лоб и легко направил в уборную, провожая жадным, темным взглядом – они с Вик последнее время почти не пересекались дома из-за службы. – Приводи себя в порядок и будем завтракать.
– Не опоздаешь на службу?
Он очень серьезно сказал, спешно одеваясь:
– Я самый главный тут. Я не опаздываю – я задерживаюсь.
Все же стоило поспешить – Вик быстро умылась и вернулась на кровать – именно там расположился для завтрака Эван. Он уже намазывал джемом свежие гренки к кофе с молоком – так забавно: Эван и Вик в Аквилите чуть меньше луны, а Аквилита уже проникла в них, меняя даже завтрак.
– Что с домом чернокнижника? – принимая гренку из рук мужа, спросила Вик.
– Там все… Грустно. – он ножом принялся нарезать свою яичницу – он решил позавтракать поплотнее. – Никто ничего не видел, в лучших традициях Олфинбурга. Даже хуже – при виде полиции карфиане, обитающие на Золотых островах, забывают не только вернийский, но даже тальмийский. А переводчиков с их ардили, сунами и прочих языков у нас нет. Нам их даже припереть к стенке нечем. Такие гетто – сплошная головная боль для полиции.
  
В голове Вик болезненной шутихой взорвалась мысль о… О… О… Вик даже глаза на миг закрыла, но это не помогло – мысль умчалась с болью, так и не оформившись. Что-то о карфианах, но что? Как все неудачно получилось с Марком и Кайлом! Как не вовремя. Впрочем, с преступлениями всегда так. Сейчас главное, чтобы Марк поправился. С остальным они попытаются справиться сами.