Чернокнижник и феи (СИ)

Он, взяв белоснежную, всего на два глотка чашку с кофе, присел за ближайший стол, боком к Абени. Девушка десертной вилкой отломила кусочек бисквита и замерла. Она могла только носить судна за ранеными, подавать воду, кормить тех, кто сам не мог, обмывать и… Все. А адер Дрейк эфиром спасал человеческие жизни, уже вторые сутки не выходя из операционной…
Абени отложила вилку в сторону, быстро выпила свой кофе и встала, относя тарелку с десертом адеру:
  
– Не побрезгуйте, адер Дрейк. – она поставила тарелку прямо перед мужчиной.
Он поднял на неё глаза – сейчас алые из-за лопнувших сосудов склер:
– Доброй ночи, Абени. Верно же? – он, как всякий воспитанный мужчина встал, точнее, хотя бы попытался – Абени остановила его, положив свою руку ему на плечо:
– Сидите, прошу вас. И… – она улыбнулась: – все верно, я нерисса Абени Лаура Аранда.
Он потрогал себя за левое запястье:
– И ведь где-то даже записано… Присядете?
Она послушно опустилась на соседний стул:
– Вам говорили, что я… – Абени запнулась, понимая, что, быть может, именно сейчас её просьба об общем эфире нелепа. Зачем адеру лишняя нагрузка, он и так несет на себе непосильную ношу, удерживая в мире чужие души. – …передумала?
– Говорили. Адера Вифания говорила. Я, признаюсь, был немного удивлен: вы выразились совершенно однозначно против, вдобавок сейчас нет никакой необходимости в ритуале, но… – он замолчал, как-то странно рассматривая бисквит.
Абени даже отреклась от него на всякий случай:
– Я не пробовала, честно слово. Просто вилкой чуть-чуть… И, адер Дрейк, что значит ваше «но»?
Он расплылся в теплой, какой-то удивительно родной, мальчишеской улыбке:
– …но сейчас понял, что выбор адеры Вифании был далеко неслучаен. И, если разделите со мной этот кусочек бисквита, то после можно будет снять с вас печать и завершить ритуал. Вы станете зефир…
Он оглядел её смуглую кожу и поправился:
– Эфирницей.
– И что же вас убедило в серьезности моих намерений? – не поняла Абени.
– Вы не поверите, Абени… Карамель. Меня убедила карамель.
***
Брок застыл у открытого окна. В спальне был погашен свет, так что светомаскировочный режим он не нарушал.
Темнота была снаружи и внутри – не в спальне, в сердце Брока. Он не знал, как быть. Понятно было только одно – днем до Клер ему не добраться. Он после такого, что устроил в кондитерской, и на порог бы не пустил. Она будет в своем праве – не принимать его, а то, что она откажется встречаться с ним, это и так ясно. Да и…
Небеса и пекло, он просто обязан попросить прощения у неё! Сейчас, немедля – он знал, как тяжело жить с незаслуженным оскорблением. Он, чтобы никого не тревожить в доме, перебрался через подоконник и отправился в темноту Аквилиты – темнота в его сердце прошла. Он знал, что он хочет сделать. Хорошо, что Одли смог отыскать адрес Клер – это тут совсем недалеко, даже железную дорогу не придется пересекать, просто пройтись к Ривеноук. Знакомый дом – там жила нера Стоун. От собственной глупости орать хотелось – ведь Клер знает о нере Стоун…
Извиняться придется долго, это точно.
Через полчаса он готов был штурмовать гостеприимный дом-пансион неры Аргайл, надеясь, что правильно вычислил расположение окон спальни Малыша, иначе может получиться весьма неловко. И даже эфира нет, чтобы подстраховал.
Брок задумчиво потрогал мощные плети плюща, от цокольного этажа до крыши опутывающие здание. Вроде, с прошлого раза ничего не изменилось. Должны выдержать. Да и кто не рискует, тот не получает потенцит! Брок стиснул зубы и полез на третий этаж, проклиная светомаскировочный режим – с одной стороны, никаких свидетелей его компрометирующего Клер поступка, с другой – стучать в окно придется наугад. И если он неправильно помнил нумерацию апартаментов с прошлого раза, когда так же наведывался к нере Стоун, то будет весьма, весьма неловко. Он застонал, вспоминая, как после неудачи на любовном фронте с нерой Стоун, проживавшей тут на втором этаже, он делился житейской мудростью с… Да-да, с Малышом! Ну надо же быть таким идиотом! Она же все его удачи и неудачи знает, ему никогда не заслужить её прощения…
Он добрался до окон третьего этажа, заметив, что нера Стоун, судя по звукам, совсем не скучает в одиночестве, сильнее сжал зубы и стал осторожно перебираться к нужному окну.
Проклятый светомаскировочный режим, придется полагаться на удачу, а она уже с луну прочно отвернулась от него.
Брок костяшками пальцев постучал в темное, заклеенное бумагой стекло.
Тишина.
Он снова осторожно постучал, в этот раз чуть-чуть громче, на всякий случай проверяя пути отступления.
Оконная рама с тихим скрипом поднялась вверх.
В грудь Броку уверенно смотрело дуло дамского питбуля с потенцитовым гасителем отдачи. За револьвером пряталась Клер. Сейчас у Брока ни капли сомнения в том, что она девушка, не было – тонкая ночная рубашка и накинутая на неё шаль мало что скрывали.
– И что ты тут делаешь? – вместо приветствия спросила Клер, все же опуская револьвер и ставя его на предохранитель.
Брок честно сказал:
– Пытаюсь не упасть с третьего этажа.
– Меня это должно волновать?
– Нет, – вздохнул мужчина, признаваясь: – я сейчас без эфира: если упаду, то что-нибудь обязательно сломаю себе. А еще я могу не сдержать крик, и тогда тебе придется выходить за меня замуж. Пустишь?
Кажется, замуж она не спешила – Клер отошла от окна, позволяя забраться в комнату. Брок тихо закрыл за собой окно и плотно зашторил окна:
– Меня никто не видел, так что злые языки не коснутся тебя.
Он осмотрелся – это была спальня, он не промахнулся. Отделанная обоями с золотым теснением, с изящной мебелью красного дерева, с огромной кроватью под балдахином – роскошно, удобно, достойно.
– Меня это мало волнует. – Клер обошла небольшой круглый стол, стоящий по середине спальни, словно защищаясь от Брока, положила питбуль на столешницу перед собой, запахнулась в шаль. Ни сама ни села, ни Броку не предложила, да он бы и не сел, когда лера стоит. Если только под дулом пистолета… – Зачем ты пришел, Жабер?
– Брок. – поправил он её, так и оставаясь у окна, чтобы не пугать и не смущать – стол между ними подсказал, что она не очень-то хочет оказаться слишком близко с ним.
– Не вижу смысла… – качнула она головой. Ночной чепец она не надела, и волосы не прибрала. Значит, локоны у неё свои или она делает укладку модной ныне паровой плойкой. Клер криво улыбнулась, совсем как раньше, и грубо, как Малыш, спросила: – Че надо?
– Клер, прошу, без этого жуткого портового говорка. Я пришел…
Она оборвала его:
– Чтобы проверить, женщина ли я?
– Ммм… – говорить, что её рубашка просвечивает даже в тусклом свете одинокой свечи, горевшей на столе, показалось Броку опрометчивым. Питбуль как бы намекал, что лучше без глупостей.
Клер все поняла иначе. Она сложила руки на груди, совсем как мальчишка, и вскинула вверх подбородок:
– А как ты это сделаешь? Глазам своим не веришь, документам тем более. Позовешь доктора? Так я же подкупить его могу. Попробуешь сам? Закончишь, как Грыз. Что-то еще?
Брок тихо сказал:
– Я знаю, что ты девушка. Тебе снова недавно поставили печать.
– О… Не подумала, да, – она как-то быстро растеряла свой боевой задор – видимо, поняла, кто проболтался о печати, и подумала о том, что адер Дрейк еще мог поведать о ней.
– И я знаю, что на самом деле ты Элизабет Агнес… – продолжил Брок.
– Она мертва.
Брок отрицательно качнул головой:
– Она сейчас стоит передо мной, и ты до сих пор моя невеста.
Кажется, это было не то, что она хотела услышать. Клер сгорбилась и все же опустилась на стул, тяжело облокачиваясь на столешницу и пряча глаза за длинными свободными прядями волос:
  
– Я освобождаю тебя от клятвы, которую ты даже не приносил. Ведь все было решено без тебя, причем даже не твоим королем. Хочешь земли и титул – получи невесту в довесок.