"Современный зарубежный детектив". Компиляция. Книги 1-33 (СИ)

Он заржал так громко, что я чуть не оглох.
— Вы хотите сказать, — проговорил я после того, как это подобие смеха утихло, — что бумаги находятся в казарме Лесного корпуса в Зибенхохе?
— Именно так, господин Сэлинджер. — Голос в трубке вдруг стал серьезным. — Можно поговорить с вами начистоту? Мне бы не хотелось, чтобы вы неверно поняли мой тон.
— Я слушаю.
— Вот уже двадцать лет мы здесь рассказываем всем новоприбывшим историю Крюна вовсе не для того, чтобы посмеяться над ним. Мы это делаем потому, что он для нас пример. Мы им восхищаемся.
  
— Как так?
— Убитые были его друзьями, — сухо отчеканил карабинер. — Как бы вы поступили на его месте?
3
Каждый из них искал для себя какой-то путь бегства от Блеттербаха. Каждый из команды спасателей. Вернер, Макс, Гюнтер и Ханнес. И что они нашли?
Гюнтер вырыл себе могилу, пытаясь потопить ужас в алкоголе. Ханнес сошел с ума. Вернер бежал из Зибенхоха. А Макс? Что Вернер сказал о Максе?
Макс превратил свой мундир в броню защитника Зибенхоха. Цеплялся за свою роль, чтобы не поддаться отчаянию. Теперь я мог это доказать.
Десять букв: наваждение.
4
В утро сочельника Вернер застал меня на заднем дворе Вельшбодена, едва только солнце показалось из-за гор. Санки были закончены, краска высохла.
— Похоже, у тебя талант к такой работе.
Я вздрогнул.
— Надеюсь, я тебя не разбудил, — начал извиняться я.
Вернер покачал головой, стал разглядывать санки.
— Уверен, Кларе понравится.
Мне так не казалось. Чем больше я смотрел, тем больше дефектов находил.
— Надеюсь, — пробормотал я.
— Я в этом совершенно убежден.
— А если они не поедут? Боюсь, я наспех прикрепил полозья, и…
— Пусть эти санки будут скользить хуже всех на свете и развалятся на куски при первом же испытании, их сделал ты. Собственными руками. Вот о чем Клара вспомнит в один прекрасный день.
— Что ты имеешь в виду?
— Она вырастет, Джереми. Вырастет очень скоро, и ты не сможешь больше ее защитить. Мне это известно, я уже через это прошел. Но знаешь, что может сделать отец?
Я не хотел отвечать. У меня ком застрял в горле. И я ждал, когда он продолжит.
— Отец может подарить дочери только две вещи: уважение к себе самой и прекрасные воспоминания. Когда Клара станет женщиной, матерью, что она будет помнить об этом Рождестве? Что санки скользили медленнее черепахи или что ты сделал их собственными руками?
Я благодарно улыбнулся при этих словах. И заметил, что у Вернера увлажнились глаза. Слишком много воспоминаний витало в воздухе этого утра.
— Так или иначе, есть единственный способ узнать, насколько эти санки годные, — сказал он, отметая неловкость и грусть. — Попробовать прокатиться.
Я подумал, он шутит.
Но Вернер не был горазд на шутки.
Если бы кто-то увидел, как двое взрослых, здоровых дядек по очереди катятся вниз по заснеженным склонам Вельшбодена, ликуют, как мальчишки, и ругаются, как грузчики, всякий раз, когда валятся мордой в сугроб, он, думаю, принял бы нас за сумасшедших. А мы веселились напропалую.
Когда солнце встало над горами, мы, совершенно запыхавшиеся, улыбались во весь рот.
— Кажется, они скользят, а?
— Кажется, я твой должник, Вернер. Спасибо.
5
Подарки после ужина раздавала Клара: похоже, ей это нравилось не меньше, чем разворачивать упаковку.
Дом в Зибенхохе звенел от изумленных и радостных криков. Казалось, Вернер не желал ничего иного, кроме галстука в розовый горошек («Тебе нужно носить что-то яркое, а розовый тебе идет»); Аннелизе обняла свитер с оленихой, будто старого друга («Ее зовут Робертина, мама, и она любит герань»); что до меня, то я никогда не видел ничего красивее пары перчаток, таких пестрых, что рябило в глазах.
Кроме перчаток, я получил последний роман моего любимого писателя (от Аннелизе), ящик с инструментами (от Вернера) и фотографию команды «Кисс» с надписью: «Приди в себя, дружок!» (от Майка), и слезы навернулись у меня на глаза.
— Тебе нравятся перчатки, папа?
— У каждого пальчика свое лицо! Они великолепные, золотце! — Я надел перчатки, горделиво вытянул руки. — Просто потрясающие…
— Сколько букв в слове «потрясающие», папа?
— Столько, сколько раз я тебя поцелую, золотце.
Я подбрасывал ее в воздух, а Клара делала вид, будто вырывается.
Прекрасные воспоминания, правда?
Когда все поутихли, я взял слово:
— Думаю, где-то есть и для тебя подарок, дочка. Только вот не припомню где…
Клара, которая только что развернула подарок от Вернера (книжку с картинками) и от Майка (свитерок от «Кисс» с надписью «Клара» на спине), повернулась ко мне; глаза ее сияли, как звездочки.
— «Не припомнишь», четыре буквы?
Я взъерошил волосы, изображая смущение.
— Папа старый. Папа все забывает.
— Четыре буквы говорят чепуху.
— Может быть, — ответил я. — Но что-то мне подсказывает, что тебе надо надеть куртку и перчатки.
В мгновение ока, застегнув куртку и кое-как намотав шарф, Клара подскочила к двери. Прежде чем распахнуть ее, повернулась к Аннелизе:
— Можно?
— Это не пони, золотце.
— Я не хочу пони, мама. Можно мне во двор?
— В прошлом году ты хотела пони.
Клара нетерпеливо затопала ногами:
— В прошлом году я была маленькая, мама. Я знаю, что пони будет плохо в доме. Знаю. А теперь мне можно выйти во двор?
Аннелизе не успела кивнуть, как порыв ветра осыпал нас крохотными чешуйками снега.
— Папа-а-а!
Я заулыбался. Аннелизе поцеловала меня в щеку.
И мы пошли полюбоваться моим шедевром.
— Какие чудесные! Красные-красные.
— Пламенно-алые, золотце: иначе они обидятся. Пламенно-алые саночки, позвольте представить вам Клару. Клара, позволь представить тебе…
Я не успел закончить фразу. Клара уже уселась верхом на свой новый подарок.
— Ты меня покатаешь, папа?
Как устоять перед этой милой мордашкой? Следующие два часа, а может, и дольше я возил Клару взад и вперед по слабо освещенной луной лужайке перед домом, пока она не превратилась в нечто похожее на поле битвы.
Наконец я в изнеможении рухнул в снег.
— Папа старый, — пропыхтел я. — Клара хочет спать. Завтра мы поедем в Вельшбоден, и я научу тебя кататься с горки. Это еще веселее. И если повезет, обойдусь без вывихов и растяжений.
— Клара не хочет спать. Папа не старый. Ну разве что немножко старый, — возразила девочка.
Аннелизе взяла ее за руку:
— Пора в постельку. С новыми санками поиграешь завтра. — Она подарила мне взгляд, говоривший, что и для Сэлинджера настал момент развернуть рождественский подарок. Подарок, запретный для несовершеннолетних и такой дорогой для меня. — Если, конечно, твой папа не развалится за ночь.
Я должен признаться.
Мне не полагалось знать. Нехорошо раскрывать подарки до Рождества, понятное дело. Тем более нехорошо кружить по дому, роясь во всех ящиках, всюду суя свой нос, будто собака, натасканная на трюфели.
Нет, так не делают.
Но в слове «любопытство» одиннадцать букв, которые мне подходят как нельзя лучше. Могу еще добавить в свое оправдание, что Аннелизе не слишком старательно выбирала тайник. Меньше чем за полчаса я его нашел. И должен сказать, надпись «Виктория Сикрет» возбудила меня в достаточной мере.
6
Так что секрет Виктории явил себя в мгновение ока. Коварная девчонка эта Виктория, честное слово.
  
Все большей частью меняется
 
1
Я начал снова задумываться о Блеттербахе ближе к 28 декабря. Перечел свои заметки, поразмыслил над тем, что обнаружил в суде Больцано.
  
Вечером 30-го я сделал свой ход.
2
Дверь открыла миниатюрная женщина: темные волосы, стрижка каре, большие сияющие глаза.