"Современный зарубежный детектив". Компиляция. Книги 1-33 (СИ)

Четыре буквы: «тьма». Пять букв: «холод».
Наконец спасение.
Слишком тепло, сказал Моисей. Слишком тепло — означает лавину. Вопль Бога. Лавина захватила Манни. А вместе с Манни, притянув за трап, Бестия завладела вертолетом, поволокла по скалам, прихлопнула, как назойливую муху. Почему Моисей не обрезал трос? Поступи он так, Манни бы унесло, но лавина не стиснула бы вертолет. Этим вопросом задавались карабинеры, а потом и журналисты. Но не спасатели, которые вытащили меня. Спасатели знали. Все записано в Правилах.
  
Трос не обрезают потому, что в горах не оставляют никого. Ни по какой причине. Так есть и так должно быть.
От Моисея, Измаила, Манни, Кристофа и туристки не осталось ничего. Ярость лавины, которая сошла из-за тепла и ветра, смела их с лица земли, изуродовав тела до неузнаваемости. ЭК-135 — алый каркас, распавшийся на части.
Авария над Ортлесом, однако, не положила конец Спасательной службе Доломитовых Альп, равно как и моей истории.
Как я уже говорил, слово из шести букв.
«Начало».
  
Двести восемьдесят миллионов лет назад
 
1
Моему телу лечение пошло впрок. Я пробыл в больнице меньше недели. Несколько швов, пара капельниц, чтобы избавиться от последствий начинавшейся гипотермии, — вот и все. Худшие раны я носил внутри. «ПТСР», — было записано в моей медицинской карте. Посттравматическое стрессовое расстройство.
Прежде чем пожать мне руку на прощание со словами «берегите себя», врач из больницы Сан-Маурицио в Больцано выписал для меня психотропные и снотворные средства и настоятельно порекомендовал регулярно их принимать. Возможно, добавил он, глядя мне в глаза, что вскоре меня начнут мучить кошмары и я стану испытывать легкие панические атаки, сопровождающиеся непроизвольными воспоминаниями, флешбэками, в точности как у ветеранов войны в кино.
Легкие панические атаки?
Временами голос Бестии (мои непроизвольные воспоминания были слуховыми, слава богу, я никогда не страдал галлюцинациями) гремел у меня в голове столь неистово, что я падал ниц и рыдал, как дитя. Тем не менее я поклялся, что обойдусь без психотропных средств, а к снотворным стану прибегать только в самой крайности. Любой грошовый психолог определил бы, что в действительности со мной происходит. Я хотел страдать. Хотел страдать, потому что был должен. Должен? Конечно, ибо я запятнал себя худшим из преступлений.
Выжил.
И потому заслуживал наказания.
Только потом я понял, что на самом деле наказываю не только себя. Я причиняю боль Аннелизе, которая за несколько дней постарела на годы: она плакала, глядя, как я в отупении брожу по дому. Еще худший вред наносил я Кларе. Она стала молчаливой, часами сидела у себя в комнате, погрузившись в книжки с картинками и кто знает, в какие мысли. Она плохо ела, и под глазами у нее появились тени, каким не место на детском личике.
Аннелизе и Вернер пытались помочь мне всеми возможными способами. Вернер выводил меня на задний двор покурить или возил на джипе подышать свежим воздухом. Аннелизе пыталась возбудить во мне интерес к жизни: готовила свои самые коронные блюда, пересказывала местные сплетни, ставила мои излюбленные дивиди и даже надевала самое сексуальное белье, какое только было в продаже. Ее старания воскресить меня с помощью секса оборачивались унижением для нас обоих.
Равнодушный ко всему, я сидел в своем любимом кресле, глядя, как листва становится багровой, а небо приобретает цвет, типичный для тамошней осени: искрящееся панно в синих и лиловых тонах. На закате я вставал и шел в постель. Я не ел, не пил и старался не думать. Вздрагивал от малейшего шороха. По-прежнему слышал тот шум. Тот проклятый шелест. Голос Бестии.
Если дни проходили ужасно, ночами становилось еще хуже. Я просыпался, крича во все горло, в полной уверенности, что все случившееся после 15 сентября — ошибка, заблуждение. Мир как будто раскололся надвое. Одна его часть, ошибочная, которую я называл Миром А, двигалась себе вперед как ни в чем не бывало, в то время как правильная часть, Мир Б, завершилась 15 сентября в четырнадцать часов двадцать две минуты некрологом Джереми Сэлинджера.
Помню тот день, когда Майк пришел меня навестить. Бледный, с красными кругами вокруг глаз. Он объяснил мне свой замысел, и мы переговорили. Сеть расторгла контракт на «Горных ангелов», но мы могли использовать отснятый материал для документального фильма о Спасательной службе Доломитовых Альп и о том, что произошло в трещине возле горы Ортлес. Компаньон даже придумал название: «В чреве Бестии». Весьма подходящее, хоть и сомнительного вкуса. Я дал свое благословение, проводил его до дверей и сказал «прощай».
Майк это воспринял как шутку, но я говорил от души. Бэтмен и Робин [71] встретились в последний раз. Я попал в дьявольский капкан и видел для себя только два выхода. Взорваться и разлететься на куски или прыгнуть с какой-нибудь скалы. Взорваться — значит причинить зло Аннелизе или Кларе. Об этом и думать нечего. Мне, чертову дураку, замкнутому в своем израненном эго, вторая возможность казалась менее болезненной. Я даже начал воображать себе, где, как и когда это произойдет.
Так что прощай, компаньон. Прощайте все.
Потом, в середине октября, ко мне пришла Клара.
2
Погрузившись в кресло, я созерцал бесконечность с бокалом воды, которая успела стать теплой, в правой руке и пустой сигаретной пачкой в левой. И тут Клара уселась ко мне на колени, прижимая книжку к груди: она всегда так делала, если хотела, чтобы я ей почитал.
Я поймал в фокус ее личико с некоторым трудом.
— Привет, малышка.
— Привет, четыре буквы.
То была любимая игра Клары, игра в числа и буквы.
Я с усилием улыбнулся и спросил:
— Ударение на первом слоге?
— Ударение на первом слоге.
— П-а-п-а, — произнес я, до сих пор удивляясь, что меня называют так. — Что это за книга?
— Двенадцать букв.
— Энциклопедия?
Клара замотала головой, и ее волосики взметнулись светлым облачком. Я вдохнул запах ее шампуня, и что-то шевельнулось в груди.
Намек на тепло.
Как еле видный сквозь вьюгу далекий огонь.
— Неверно, — решительно проговорила Клара.
— Уверена, что это не энциклопедия?
— Это пу-те-во-ди-тель.
Я посчитал по пальцам. Двенадцать букв. Все по-честному.
Мне удалось улыбнуться почти без труда.
Клара поднесла пальчик к губам — жест, который она унаследовала от матери.
— На градуснике семнадцать градусов. Семнадцать градусов в такое время — это не холодно, правда, четыре буквы, ударение на первом слоге?
— Нет, не холодно.
— Мама говорит, что у тебя болит в голове. Внутри головы, — уточнила она. — Поэтому ты все время грустный. А ноги у тебя ходят?
Вот вам и все, в самом деле. У папы болит внутри головы, поэтому он грустный.
Я стал подбрасывать ее на коленях. Скоро такая забава прискучит ей, а через несколько лет будет смущать. Время летит, дочка растет, а я теряю дни, глядя, как опадает листва.
— Не четыре буквы, а пять.
Клара наморщила лоб и стала сосредоточенно считать по пальцам.
— «Малышка» — семь букв.
— «Дочка» — пять. Очко в мою пользу, дочка.
Клара поглядела на меня искоса (терпеть не могла проигрывать), потом открыла путеводитель, который держала в руках. Я заметил, что она положила в книгу прелестные закладки.
— Мы попросим маму сделать бутерброды, возьмем воды, но немного: я не люблю писать в лесу, — она пояснила шепотом, — боюсь пауков.
  
— Пауки, — подхватил я, чуть ли не тая от нежности, — фу, гадость.
— Да, гадость. Мы пойдем отсюда, — Клара ткнула пальчиком в карту, — свернем сюда, видишь? Здесь есть маленькое озеро. Может быть, на нем уже лед.
— Может быть…
— И мы увидим замороженных рыбок?