Любовь Демона (СИ)

Я очень стараюсь не ревновать своего ребенка, но не всегда получается. Вот и сейчас, она даже не взглянула в мою сторону. Обняла отца за шею и замерла.
Здесь я ее понимаю. Я бы тоже так хотела. Вот только куда девать недоверие и страх, который все время нашептывает: «Он все равно вас бросит. Наиграется и бросит».
Благодаря помощницам, вещи собираем быстро. Но все я не буду увозить с собой, возьму только необходимую одежду и игрушки Миланки. Остальное заберу уже к маме, когда буду переезжать.
  
Иду от подъезда к машине, как меня окликает женщина. Невысокая, ухоженная с заплаканным лицом.
— Простите, вы Ангелина? Мы можем поговорить?
Непонимающе оглядываюсь, к нам сразу подходят охранники.
— Я мама Артура, — говорит женщина, — он в тюрьме.
И начинает плакать. Я делаю охранникам знак отойти и обращаюсь к ней.
— Я очень сожалею, но вряд ли смогу вам помочь. У меня нет знакомых в полиции, но вы можете попросить Демьяна. Они же дружили...
— Это Демьян его туда засадил, — женщина рыдает, закрыв руками лицо. — Но так нельзя. Он сидит за то, чего не совершал. Сын мне все рассказал. Он очень перед вами виноват, но тогда пусть отвечает за то, что сделал, а не за то, в чем его обвиняют.
— Но... Что я могу сделать? — мне и жаль женщину, и в то же время неприятно видеть ее слезы.
Я все еще помню липкие руки Артура на своем теле. Такое ничем не смоешь.
Если бы тогда я написала заявление в полицию, она бы так же плакала или наоборот покрывала своего сыночка?
Артур, как и Демьян, из обеспеченной семьи. Готова на что угодно спорить, что для них я была бы всего лишь дочкой горничной. И никто бы не плакал по мне и моему ребенку.
Но в одном мадам Литвина права. Каждый должен отвечать за содеянное. Нести наказание за то, что не совершал, несправедливо.
— Вы можете попросить Демьяна, — доносится до меня сквозь рыдание, — чтобы он забрал заявление.
— В чем обвиняют вашего сына? — спрашиваю, хотя больше всего мне хочется позвать охрану и спрятаться в машине.
— Демьян утверждает, что Артур его обокрал. Взял из сейфа большую сумму денег и спрятал на нашей даче. Их туда подбросили, мой сын не вор...
— Вы уверены, что Артур их не брал? — стараюсь оставаться спокойной, но это дается мне с большим трудом. — Мне кажется, вы не очень хорошо знаете своего сына.
— Не говорите так, — шепчет Литвина, — он вас любил....
— Пожалуйста, не надо! — вырывается у меня непроизвольно. — Меня сейчас стошнит. Я поговорю с Демьяном, но только перестаньте мне твердить о любви Артура ко мне.
— Спасибо, Ангелина! — она пытается схватить меня за руку. — Артур был прав, вы настоящий ангел!
И хоть она пытается быть искренней, я не верю ни одному ее слову.
***
Демьян
Она согласилась. Они переезжают.
Я уже сам не верил, что Ангел даст согласие на переезд, не знал, каким богам молится.
Чем больше времени я провожу с ними, тем меньше представляю, как смогу без них обходиться.
Я все еще неуверенно чувствую себя с дочкой — все время кажется, что я где-то лажаю. То мультик не видел, то песни не слышал.
Ангелина та все знает. Но моя меньшая девочка прощает мне все проебы, и мелкие, и крупные, в отличие от большой.
Я признаю за ней право ненавидеть меня до конца моих дней. Но стоит представить, что они завтра соберутся и уедут в другой город, делается так хуево, что не передать.
Будто сердце у меня из груди выдирают.
Так уже было. Точно так болело, когда я поверил в предательство Ангела. Теперь мне предстоит жрать последствия предательства собственного.
И я на все готов. Правда, на все, кроме одного.
Я не могу снова их потерять.
Лучше сдохнуть.
Но где-то там на небесах надо мной сжалились, и Ангелина сегодня объявила, что согласна пожить в квартире, которую я для них снял.
— Временно, Демьян, — предупредила, сверкая глазищами, — пока Миланка окончательно не выздоровеет. Потом мы уедем.
Пусть говорит. Я со всем соглашаюсь. Лишь бы не передумала.
Вопрос моего совместного с ними проживания не поднимался, но Ангел ясно сказала, что я могу приходить к Миланке, когда захочу. Время суток при этом не уточняла, а я абсолютно точно захочу видеть своего ребенка каждый вечер и каждое утро.
Забираю дочку, чтобы Ангелина с помощью моей домработницы смогла сложить вещи. Мы с моим кудрявым клопом едем в офис. Усаживаю малышку на колени, даю лист бумаги и маркеры.
— Радость моя, ты пока порисуй, а я поработаю. Потом поедем с тобой смотреть мультики и есть самые вкусные пирожные.
— Я тебя наисую, — обещает мой ребенок, чмокая меня в щеку.
Я уже мог бы и привыкнуть, но пока каждый раз растекаюсь гребаной лужей. В такие моменты у меня можно вымутить что угодно. Хорошо, никто об этом пока не догадался и не пользуется.
Отвлекает звонок от охранника Данила, которого я оставил за старшего.
— Демьян Андреевич, здесь Наталья Литвина. Она попросила Ангелину с ней поговорить. Мы хотели оттеснить, Ангелина не позволила.
— И где они сейчас? — хмурюсь, придерживая дочку, которая старательно разукрашивает долговязую фигуру на листке бумаги.
Подозреваю, что это я, поскольку фигура изображена в условных брюках. И волос нет, на голове редкая травка.
— Разговаривают. Ребята следят, чтобы ситуация не вышла из-под контроля.
— Хорошо. Пусть следят. Доложишься потом.
— Папа, смотли, — Миланка протягивает мне листок. — Это ты! Похоз?
— Вылитый я, — киваю, разглядывая рисунок. — Давай его подпишем? Чтобы все знали, что это твой папа.
— Дай, я исце сибя налисую, — отбирает рисунок дочка.
Смотрю, как она пририсовывает рядом с мужиком маленькую фигурку в треугольном платье и спиральками волос на голове.
Я ждал, что мать Артура придет о нем просить, но не думал, что она посмеет соваться к Ангелине. Зря она это сделала, придется навестить родителей бывшего друга. Но сначала поговорю с Ангелиной.
Мы с Миланкой прикрепляем ее рисунок к постеру, где изображены оригиналы, и я прямо ощущаю, как взлетаю до высот в глазах дочки.
Ей важно, чтобы я хвалил. Чтобы я высоко оценивал ее достижения, даже если это простой рисунок, нарисованный офисными маркерами.
Надо взять на заметку. Знать бы еще, как подкатить к ее холодной и неприступной маме, было бы вообще заебись.
Может, для начала спросить, что купить к ужину? Пусть привыкает, что я если и не самая любимая, то как минимум неотъемлемая часть ее вечеров.
Но Ангелина удивляет.
— Ничего не нужно, я уже готовлю ужин, — замолкает ненадолго, слышно, как мучительно колеблется.
Я точно знаю, что Ангелина не пытается меня завлечь. Просто она воспитанная девочка, которая считает, что раз я приперся к ней домой, значит я гость. А гостя положено накормить, даже если он полный гондон.
Но ей настолько неприятно меня видеть, что она не решается предложить.
Похуй, я не гордый. Сам спрошу.
— Ты на меня тоже рассчитывала, или мне привезти ребенка, а самому поужинать в другом месте?
— Рассчитывала.
— Ок, едем.
По дороге заезжаем с малышкой в кондитерскую. Покупаю Ангелу ее любимые эклеры, а Миланке зефир и мармеладного мишку.
Ступаю на порог, вдыхаю запах тепла, уюта, вкусной еды и любимой женщины. Хочется ее обнять, зарыться лицом в собранные на затылке волосы. Прижаться губами к нежной шее.
Но все это мне пока не светит.
— Как думаешь, чем мама нас сегодня накормит? — спрашиваю у дочки.
Она морщит лобик и разводит руками.
— Не знаю!
— На ужин рис с курицей и салат, — Ангелина выходит навстречу, они с Миланкой обнимаются.
Сука, как все оказывается просто. Семья это когда ты любишь. И тебя любят.
  
Насчет Ангела вопрос, а то, что дочка меня обожает, факт. И это уже половина дела.
— Мойте руки и за стол, — Ангелина говорит как бы всем, но смотрит на Миланку. Наш ребенок бежит в ванную, а я придерживаю Ангела за локоть.