Маг 11
Что – маловероятно, вряд ли кому-то понадобится этим заниматься так дотошно.
Я не хочу приближаться к сильным рукам Старшего, обхожу его тело на выступе, нагибаюсь и хватаю его за обгорелые ноги, за сплавившуюся корку из кожи, мяса и одежды. Она хрустит под моими пальцами в кольчужных перчатках, с хрустом ломается, Старший страшно кричит и похоже теряет сознание к моему большому сожалению.
Поднатужившись, я рывком закидываю с размаха тяжелое тело в середину костра и Старший исчезает в пламени, чтобы больше не подняться.
Какое-то время я смотрю на огонь, потом поднимаю валяющееся оружие и забрасываю его в костер. Когда в руки попадает один из арбалетов, я некоторое время с жалостью смотрю на него, оценивая хищную красоту, но все же кидаю вслед за остальными.
Никакие вещи от Рыжих, по которым меня могут связать с их смертью, мне не требуются, даже такие красивые.
Костер дает жар, как от мартеновской печи, оружия и следов от части клана Разноцветных камней, находившихся здесь, на камнях больше не валяется нигде.
Теперь пришло самое время заглянуть вниз и я наблюдаю в течении долгого времени, как волны колышут тела на мелководье под самой скалой и на небольшом расстоянии от берега. Все семь тел я могу видеть отчетливо, высота отсюда до поверхности воды метров под восемьдесят и выжить ни у кого из них нет ни одного шанса.
На всякий случай я внимательно изучаю тела, смотрю в бинокль, нет ли у кого признаков жизни, не вздымается ли грудь у троих, которые лежат на мелководье лицом вверх и укоризненно глядят на меня застывшими глазами.
Потом поднимаю пояс, осматриваю его.
Не расстегнулся ли или не порвался один из многочисленных кошелей на нем?
Нет, вещь – очень качественная из дорогой кожи, надежно прошитая крепкими провощенными нитками, и я забрасываю его на подводу, будет чем заняться на обратном пути.
Обыскиваю подводу, собираю все барахло, оставшееся от Рыжих, все, что связано с погребальными обрядами, всю еду в мешках и немного оружия, спрятанного в соломе, наваленной сверху.
После обыска подводы, я отношу за пару ходок все добро в погребальный костер, бросаю в его ненасытною пасть ревущего огня.
Тела внизу так же качаются волнами и так же неподвижны.
– Что же, я сделал свое дело. Помог хорошим людям. Наказал плохих нелюдей, – так я успокаиваю себя и обращаюсь к лошади, снимая торбу с ее морды. – Тебя, лошадка, я здесь не оставлю, доедем с тобой почти до города, там и расстанемся добрыми друзьями.
Глава 3
Сам сажусь на облучок, смотрю последний раз на полыхающий костер и разворачиваю подводу. Отдохнувшая лошадь бодро везет меня и подводу, тем более, что мы спускаемся вниз.
Когда приходит время поворачивать с тропинки на более оживленную дорогу, я сгибаюсь, как будто сплю, натягиваю местную шляпу от солнца на самые уши. Теперь встречным трудно будет оценить мою внешность и фигуру, да и местные, мимо домов которых я буду проезжать, не смогут вспомнить ничего про возчика обычной такой подводы.
Проселочная, как говорят у нас, не очень обжитая дорожка – не то место, где на тебя не обратят внимание. Но идя своими ногами ты так не спрячешься, как можно устроиться, просто сидя на облучке.
Я могу, конечно, бросить подводу сразу же, как только выеду и пробиваться к дороге, ведущей к городу от моста через лес, только это достаточно большой крюк выходит. До темноты точно не успею в город. Везде я буду бросаться в глаза не меньше, чем катясь на подводе. Все жители и путники с удовольствием рассмотрят нового в этих местах человека и не забудут про него, когда спросят даже через неделю или две.
Что ходил тут такой во время, когда погибшие Рыжие жгли свой погребальный костер.
Поэтому я лучше отдохну, притворяясь дремлющим возницей, спрятав лицо за панамой и воротником, одежда у меня обычная, ничем не примечательная.
Тем более мне есть, что обдумать после кровавой тризны над морем.
Лошадка бодро бежит, радуясь пустой подводе и концу рабочего дня, тот путь, на который у Рыжих ушло три часа, мы с ней проезжаем за полтора. Несколько раз меня окликают встречные путники, приветствуя и спрашивая все, что им в голову пришло. Только я притворяюсь спящим, машу рукой в ответ и ничего не отвечаю голосом, понимая, что мой почти уже незаметный акцент является достаточно приметной чертой, которая может привести следствие именно ко мне.
Хотя переселенцев в Астор довольно много приехало с Севера, из Бейств и беглецы из той же Астрии, но лучше новые следы не оставлять за своей спиной.
Когда я вижу за поворотом тот самый перекресток, где Рыжие получили моральную плюху от лесорубов, даже переплатили за заказанные дрова, чего с ними бывает не каждый год, резко просыпаюсь. Я останавливаю лошадку и спрыгиваю в кусты, делая вид, что меня срочно приперло по маленькому или даже по большому. Мешок я прихватываю с собой, что вполне понятно быстро шагающей мне навстречу паре путников, спешащих добраться к себе домой до темноты.
Чужую лошадь воровать в местных условиях – чревато, они все наперечет, лишняя ничейная ниоткуда не возьмется, а вот мешок прихватить с подводы у зазевавшегося возчика вполне в духе времени, места и обстоятельств.
Мешок с волшебным палантиром? Лечащими артефактами? Поясом Старшего, теперь надежно уже упокоенного Рыжего?
Я углубляюсь в кусты и выбираюсь из них на соседнюю дорогу, где мне навстречу из города тянется негустой поток задержавшихся в Асторе крестьян, шумно обсуждающих сегодняшнюю торговлю и цены на рынке.
– Дешево я сегодня молоко и творог отдал, всего за шесть данов все, что принес с собой. Меня потом раз десять спросили, что из молочного осталось, я только руками разводил в ответ, – слышу я рассказ ближайшего мужика своему соседу.
И едва взглянув на мою появившуюся из кустов фигуру, они огибают меня, забыв тут же про нашу встречу, весело смеются, вспоминая какого знакомого хуторянина.
Я приближаюсь к воротам, куда мне так хочется побыстрее зайти и не нарезать лишние круги. Но из осторожности сначала я добираюсь до примеченных утром кустов и пройдя по дорожке с пару сотен метров, с большим огорчением разглядываю в бинокль в наступающих сумерках лицо уже немного знакомого мне старшины Брона.
Не знаю, сможет ли он вспомнить через пару дней, кто проходил в этот вечер в Речные ворота, но лучше не рисковать. Память на лица у Стражи хорошо развита и это даже случайное воспоминание может поломать мою жизнь и карьеру. Особенно – карьеру в Асторе, жизнь то я уж как-нибудь сберегу, отобьюсь по любому.
Ворота начинают закрывать, оставляя небольшую щель, в которой каждого входящего внимательно осматривают при свете факелов.
– Точно, ворота сегодня – не мой вариант, – понимаю я и спешу обойти ворота.
Потом нахожу тропу, ведущую вдоль стены и уже бегу, опасаясь не найти в наступающей темноте то самое место, где желательно подняться на стену.
Вот и оно, слава богу!
Я ловко цепляюсь за выемки и доползаю до края стены, где подняв голову бросаю поиск вперед и тут меня ждет сюрприз. За соседним домом есть какая-то жизнь, чего-то в наступающих сумерках ожидает пара мужиков.
Впрочем висеть на руках нет смысла, тем более, что меня очень прижимает по времени необходимость окончательно закрыть вопрос с местной ячейкой Рыжих в городе. Пока новость о массовом убийстве или самоубийстве не дошла до городских властей. Которые с удовольствием избавятся от надоевших всем жильцов, насколько я знаю о таких настроения, задав пару вопросов приятелям, дежурящим перед Ратушей.
Сейчас примерно около семи вечера, через час Грита начнет выступать и мне хорошо бы в это время уже оказаться во дворе самого трактира, готовясь перелезать через забор между ним и усадьбой.
Поэтому я сажусь на стену и подпитываюсь от Палантира, восполняя потраченную ману, одновременно наблюдая за засадой, которая похоже расслышала мое продвижение по стене, потому что теперь мужики разделились. Один остался стоять на месте, второй двинулся в обход разрушенного дома, однозначно собираясь зайти ко мне в тыл.