Наследник двух Корон (СИ)

Порадовал Ломоносов: «Оду на прибытие из Голстинии и на день рождения 1742 года Р. Х. февраля 10 дня» меня любимого прислал.
' …Увидев времена златыя
Среди градов своих и сел,
Гласит спасенная Россия
К защитнице своих предел:
'Тебе я подданных питаю
И храбру кровь их ободряю,
Чтоб тую за тебя пролить.
  
Ах, чтобы к удивленью света
Изволил вышний утвердить
Престол Петров чрез вечны лета'
Умеет прогнуться Михаил Васильевич. Да и то верно, что я и Царица в глазах поморского рыбака ему не чета. Но, и мне тут без него тоже не просто было бы. Сам я всего не потяну, да и не готов пока. Имеющаяся «европейская ученость» меня выбешивает, а уж как моя будет бесит окружающих! Все у них «эфиры», «эманации», прости Господи.
Наука, в нынешнем виде не слишком продвинулась со времён Аристотеля. Земля не плоская и то хорошо. В остальном же…
Как бы я не готовился в Киле, но много чего ещё мне здесь заново учить придётся. Другая теория, другая терминология, другие знания. Мусор, в основном. Помноженный на просвещённое колдовство. В этом времени не то, что сопромата — ещё половины химических элементов нет! Да какой-такой половины? Их всего открыто шестнадцать! Шестнадцать химических элементов, Карл! Шестнадцать! Из ста двадцати элементов моего времени!
У вас в жизни был преподаватель сопромата? У меня вот был. Приходил в бешенство от слова «сломается». Не «сломается!», а «разрушится!». А в армии подполковник орал: «Проткну наскрозь!» Гений был по сравнению со здешними хроноаборигенами.
Ничего. Выжил я там, в родном будущем. И тут, даст Бог, выживу.
Тут всё же проще.
Приехал вот в местную Академию. Наук и художества. Старший Корф уже успел мне многое в Киле обсказать. Квартируют здесь студиозы и ученые в бывшем дворце царицы Прасковьи Федоровны, по нему меня, по просьбе Императрицы, сам конференц-секретарь академии профессор Гольдбах водил.
Что сказать? Грустное зрелище. Даже у нас в Киле получше будет. Или не хуже. Но, где Киль и где Санкт-Петербург? Захолустное герцогство и Империя? Плохо всё здесь в части и наук и художеств. Надо будет решать. Без ученых мы в эпоху пара не скоро рванём.
Но, я физиономий не корчил, искренне интересовался и не умничал. Даже восхищался. Люди здесь честно стараются, и нечего им знать, что я почти со всем готовым из двадцать первого века к ним припёрся. Засмеют. И заклюют. Университетская среда во все века одинакова. Самонадеянных умников рвёт и исторгает. И эту косность и кастовость даже Берия не продавил. А я не он.
Потому.
Добро пожаловать в академическую среду.
Угадайте, на каком языке мы общались? Верно. На немецком. Русский тут не в чести.
С Гольдбахом тоже надо ухо держать востро. Он ещё второго Петра учил. Так что я старался много не разглагольствовать. Часа через полтора попросил свести меня с Ломоносовым. Христиан удивился, но я напомнил, что Михайло мне Оду написал. Профессор улыбнулся. Пока видно здесь от этой молоди не в восторге, но стишки им прощают, сами по-русски толком не умеют писать. Но, это мы исправим. С тётушкиной и Божьей помощью.
Адъюнкта Ломоносова мы нашли в физическом классе, он что-то писал на столе с расставленными приборами для демонстрации опытов.
Гольдбах представил нас друг другу на немецком и, сочтя видно беседу о русской поэтике неинтересной, по академическим делам удалился, пообещав прийти за мной вскоре.
— Eure Königliche Hoheit, — начал после ухода Христиана чуть склонившийся Ломоносов.
— Ай, бросьте Михайло Васильевич, — остановил его я, — немец ушел, потому без Высочеств, и будем по-русски говорить, мне практиковаться надо.
Возвышайся на треть меня надо мной детина удивился.
— Зовите мене, Петром, — увидев продолжающееся замешательство я протянул руку и «поправился» — Петром Фёдоровичем, отец же у меня Карл Фридрих.
Ломоносов наконец отмер, и принял мою ладонь в свою богатырскую лапищу.
— Правду говорили, что вы на русском изрядно говорите, но что б так. Чудно, но свободно! — уважительно сказал Михаил.
— Старался я. Учил. Вот грамматику составил, не посмотрите? — воспользовался моментом я, протянув третий экземпляр своей подробной шпаргалки.
Ломоносов принял. Быстро пролистал. Хмыкнул.
— Не торопитесь, Михайло Васильевич, я тетрадку оставлю, прочтёте. При следующей встрече обстоятельно и обсудим, — остановил я его порыв, — может присядем, а то как-то мне не удобно снизу-вверх говорить.
— О, извините, Ваш… Пётр Фёдорович, давайте присядем, у меня прям как для такого случая меньший табурет есть.
Мы расселись, я немного расспросил его о здешнем житье бытье, и его самого и академии.
Поблагодарил за оду. Посетовав, что много не понять без пояснения.
— Так Пётр Фёдорович, это же высокий штиль, там нельзя по-простому, — парировал Ломоносов.
— А вот не соглашусь, Михайло Васильевич, даже о самых высоких вещах поэт может просто и красиво говорить!
— Не просто это, ой не просто. Вот вы, простите мою дерзость, могли бы о науке, скажем так, сочинить? — адъюнкта задело.
— Дайте минутку подумать? — спросил я.
Ломоносов кивнул. И я стал лихорадочно перебирать, что мы там на капустниках наговорили у себя во времени на тему. Но, ничего на ум толкового не шло. То заумно. То не ко времени. Или не к месту. Придется у Пушкина украсть. Сейчас, публиковать я это всё равно не планирую.
' О сколько нам открытий чудных,
Готовит просвещенья дух,
И Опыт, сын ошибок трудных,
И Гений, парадоксов друг,
И Случай, Бог изобретатель…'
Выдал я «экспромт».
Ломоносов замер.
Пушкин — наше всё. Но, он ещё не родился. Так что могу немного побыть местным гением.
— Да вы пиит, Петр Фёдорович! — восхищённо произнёс единственный слушатель.
— Есть немного, — поскромничал я, — но я поэт. И я строго за то, чтобы писать по-русски и просто.
Ломоносов понимающе кивнул.
— И русским науку русскую делать, Вы Михайло Васильевич со мной? — свернул я разговор услышав шаги в стихшем после ухода Гольдбаха коридоре.
— С Вами, Пётр Фёдорович, — сказал, принимая протянутую руку Ломоносов.
Ещё бы он был против.
Одни немцы вокруг.
* * *
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ВЫЕЗД. 23 февраля (6 марта) 1742 года.
Ладно. Сегодня 23 февраля. День Красной Армии. Нет тут ещё Красной Армии и 23 февраля день ни о чём, но сам себя не поздравишь, так никто и не поздравит по незнанию своему. Нарисую себе на компьютере героическую открытку при помощи искусственного интеллекта.
Шутка. А жаль.
Почти месяц я в столице Российской Империи.
Ни о чём.
Господи Боже, как тут тяжело. Не в России конкретно, не в Санкт-Петербурге, а вообще. В этом времени. Всё так медленно. Если Императрица Елизавета тратила на дела хотя бы час в сутки, это было просто чудесно. Обеды, приёмы, парады, фейерверки.
Я не знаю, как местные с этим жили, но меня это категорически угнетало. Я считал себя старым ретроградом, глядя на своих внуков и на то, с какой скоростью они хватают информацию, но здесь я чувствовал себя машинистом паровоза, который мчит мимо стоящего в поле зевающего крестьянина. Впрочем, о чём это я? Паровозов тоже ещё нет.
  
Какое тихое и размеренное время. Боже ж ты мой.
Нет, я понимаю почему. Если информация движется со скоростью всадника или корабля, то ты можешь ждать месяц или год, прежде чем принять какое-то решение, а пока можно и поразвлечься, делать-то всё равно нечего, а подданных надо как-то развлекать, но…