Наследник двух Корон (СИ)

Сборы были недолги… Как голова Корфа исчезла за дверью, я спрятал письмо в один внутренний карман, а датские ассигнации во второй. Шкатулку с письмами закрыл и отправил в свой личный носимый сундучок. Я его от себя не отпускаю теперь даже во сне. Там самое ценное: мои записки, письма, походная касса… И шкатулка вот эта, набитая дорогими письмами и двумя су.
Если кто думает, что в преддверии Санкт-Петербурга у нас были ковровые дорожки, оркестры и цыгане, то тот ошибается. Ждут нас к полудню, а значит и фейерверка не будет.
  
Крыльцо. Накинул подаренную тёткой соболью шубку. Снег, солнце, люди, кони… Охранявшие меня копорцы тоже при конях, полк пехотный, а эти, стало быть, — драгуны. А вот и шесть кирасиров моего имени полка латами блестят…
Справа от крыльца, переливаясь огнём на солнце, стоит конь. Не так чтоб высокий — в холке на полголовы выше меня. Но, статный с широкой спиной, и… Огненно-соловый! Почти изабелловый. Только хвост и грива темней.
Хороший конь. Вот, реально, хороший. Даже в чём-то завидно мне его хозяину. Конь — не автомобиль. Он живой. У него характер. Своя ярость и своя верность.
— Чей это красавец, Густав? — кивая на коня головой, спрашиваю вышедшего за мной Крамера.
— Ваш.
Нормально так!
— О, как! Тётушка подарила?
— Нет, — удивлённо отвечает мой камер-интендант, — вы же этого Орлика сами в Гродно купили.
Вот те на! Вроде бы пьян не валялся, а не помню такого! Я, правда, тогда болел, был совсем не в себе, но…
— Мой, говоришь? Занятно-занятно. Но, Густав, откуда такая масть?
Крамер удивляется, а потом весело замечает:
— Так копорцы вчера его с золой отмыли.
Антиресна девки пляшут. По четыре штуки в ряд.
— Это он от золы так позолотел?
— Нет, Ваше Высочество, видно его конская жмудинская бабушка с проезжим липицианом согрешила.
Густав полон почтения, но в глазах смеются чертенята.
Понятно, хороша бабушка. А может она и с андалусцем или ахалтекинцем замутила. Крылатые гусары, бывало, заводили южных лошадей.
— Жаль, что он не под седло.
— Ну почему, же, и под седло. Вчера проверяли, — отзывается Крамер.
Ещё интереснее. У каких цыган мои интенданты его купили?
Подходит фон Корф.
— Ваше Королевское Высочество, возки готовы. Через четверть часа можем выезжать.
— Николай Андреевич, а прикажите мне этого коника седлать, — говорю я, — быстрее доедем.
Идея барону крайне не понравилась.
— Петер, никак нельзя. У меня Высочайший приказ доставить в целости и сохранности. Мало ли что. Конь чужой и необъезжен толком. Приедем, передам Ваше Высочество Государыне, катайтесь хоть на Луне с её Высочайшего Дозволения. А так, прошу простить, но — нет.
Чужой значит? Хмурюсь:
— Николай, меня в пути могли сожрать и убить много раз. И вдруг вы меня ограничиваете в моём праве въехать в столицу не мальчиком, но мужем. Вы хотите, чтобы внук Петра Великого въехал в город Святого Петра в закрытом возке словно «красна девица»? Что подумают обо мне? Да, и Государыне вряд ли будет приятен такой визит. Я — суверенный герцог Гольштинии и имею право на достойный моего титула и звания церемониал.
Тот машет головой.
— Петер. Другого коня. Это блажь с твоей стороны. Ты на нём не выезжал даже из конюшни. Так нельзя.
— Проверим?
— Нет.
— Да. Седлайте коня.
Барон скривился и лишь буркнул:
— Упрям, как все Романовы. Седлайте коня!
И уже мне (тихо):
— Выезд тут. Никаких скачек и препятствий. Просто почувствовать коня и ему дать почувствовать всадника. Не более того. Потом до Петербурга в возке. Конь сам у возка под седлом. И когда уже будем въезжать — тогда в седло. Но, Христом Богом прошу — без чудачеств. Приехали. Приветствовали. Матушку Государыню увидели — спешились. Дальше по церемониалу.
Киваю. За два века правила не сильно изменились. В детстве меня так же тренер-немец в Потсдаме учил. Да и в Киле тоже. Справлюсь.
— Хорошо, барон. Командуйте.
Корф подносит руку к своей гренадерке. Поворачивается:
— Поручик Мюнхгаузен, корнет Романус! — крикнул он во всё горло.
Подскакали два кирасира. Значит им тут фон Корф тоже начальник.
Но не мне.
Офицеры отдали честь.
— Снарядите этого коня для шефа вашего полка — приказал барон, — и поторопитесь, Карл Георгиевич, Государыня ждёт.
Известный рассказчик самых правдивых историй в мире кивнул и приказал выведшему моего огненного «буцефала» финну-конюху следовать за ними. Под бароном Мюнхгаузеном каурый гольштинец, золоченые заклёпки и чешуя крепящих чёрную кирасу ремней начищены. Справный малый. Корнет на втором моём «земляке» тоже сияет. Надо и его запомнить.
Через полчаса мы убыли в Петербург. Орлик под кирасирским седлом бодро рысил за моим возком.
Красота.
Едем.
Едущие впереди кирасиры отгоняли прохожих и других конных. Те сторонились на обочины и, увидев царский возок, крестились, потом что-то радостно выкрикивая. Очевидно, здравицы, но Корф запретил даже делать намёк на остановку. Во-первых, нас ждала Императрица, а, во-вторых, мало ли что. Я Корфа вполне понимал. Совершенно дикая экспедиция подходила к концу. Зачем ему приключения на его… ещё не седую (пока) голову? Да ещё и мои выпобрыки с конём.
Уверен, что он (Корф) крыл меня последними словами. Но, я тоже никак не мог дать заднюю. Как говорится, как вы корабль назовёте, так он и поплывёт. Марку нужно держать.
Мне не нравилось в возке. Казалось бы, проехал до России в более тесном возке сотни и сотни вёрст, и, вдруг, не нравится⁈ Да, не нравится. Всю дорогу мне смотреть было реально и не на что. А тут пригороды самого Санкт-Петербурга! Любопытно. Да, и, вообще…
Что видели машущие руками мне было не совсем понятно. Вам приходилось ездить зимой в советском автобусе, или, к примеру, в трамвае? Когда изморозь на стекле в несколько миллиметров (а то и в сантиметр) толщиной? Когда пассажиры не видят ничего, кроме белого матового слоя льда и снега? Счастливчики у стекла дышали на монеты и прикладывали их ко льду окон. И радовались, что в ледяном мареве образовалась дырочка размером с пятак, через которую можно что-то разглядеть. Дырочка во внешний мир. Кружок, с отпечатком монеты на льду стекла, который быстро покрывается инеем прямо на глазах. Хочешь посмотреть? Дыши и прикладывай монету.
Дыши и прикладывай.
Раз за разом.
Моя поездка мало чем отличалась от советского трамвая. Разве что тем, что я был не в трамвае. Да, и у нас тут было чуть теплее. Было какое-то подобие печки для согрева ног, были грелки под мягкое место, нас, в конце концов, встречали, а не просто мы скакали через половину Европы. Но, толком рассмотреть что-либо за окном было непросто.
Я тут вообще странный персонаж.
Вот, кто я?
Внук Петра Великого? Да, но это не титул, не чин и не должность.
Наследник Престола Всероссийского? В теории — может быть, скорее да, чем нет, но, в реальности ничего подобного. Официально я тут лишь гость Елизаветы Петровны. Даже, в чём-то, её Августейший Собрат. Монарх суверенного герцогства. Практически такой же государь, как и любой другой коронованный властитель.
Особый Гость.
Очень важный Гость.
Возможно, имеющий прав на Престол Всероссийский больше, чем сама Елизавета Петровна (тут как посмотреть), точно нужный тётушке, как легитимизация её власти и прав на Корону. Но, в реальности, повязанный с ней точно так же, как и она со мной. Иван Третий — всё ещё Император Всероссийский. Можно с этим спорить, но власть Елизаветы Петровны опирается сугубо на силу, а не на право.
Император (пусть и малолетний) Иван Третий в своём праве. А мы с Елизаветой тут так, подышать вышли.
  
Насколько я знаю, Елизавета так и не решилась его придушить. В моей истории это прикажет сделать только Екатерина Великая — моя (не дай Бог) жена.
Иван Третий. Двадцать с лишним лет страшной жизни в заточении. Русский вариант «Человека в железной маске» Александра Дюма.