Предатели крови

Она слышала последние слова Джарена: «Как… ты… могла?»
Она слышала, как предупредил похолодевший Кэлдон: «Убегай».
Она слышала, как обвинял ее дрожащим, полным слез голосом Типп: «Ты К-Корентин?»
А затем видела наглое лицо сестры, бледную, как луна, кожу, смеющиеся глаза цвета меда и ужасные слова, которые бесконечно вертелись у Кивы в голове: «Отлично сработано, сестренка! Без тебя у меня бы ничего не вышло».
Если Рук собирался пытать Киву, лучше наказания, чем запереть ее с личными демонами, он бы не выдумал. Тьма лишь подпитывала их.
– Я не могу, – прошептала Кива, дрожа и раскачиваясь на месте. – Я не выдержу.
Она и не хотела выдерживать. Какой в этом смысл, если она все потеряла? У нее ничего не осталось, ничего и никого.
Пусть лучше тьма заберет ее.
Пусть лучше все закончится.
Пусть лучше придет конец.
Но затем мелькнул свет, резкий и слепящий, и послышался чей-то рык, будто кого-то швырнули к Киве в камеру, и тело рухнуло на твердый камень, а дверь снова захлопнулась.
– Сукинсын! – прошипел у ног Кивы знакомый голос, ослабевший от боли.
Киве почудилось, что она видит сон. Или что она уже на том свете.
– Креста?
– Кто ж еще? – подтвердил ворчливый голос.
На миг у Кивы все вылетело из головы, но еще один стон боли заставил ее пошарить в темноте, пока она не нашла соседку, причем при первом же касании Креста охнула и отшатнулась.
– Что они с тобой делали? – спросила Кива, двигаясь осторожнее. – Где болит?
Креста сдавленно хохотнула:
– Лучше спроси, чего они не делали и где не болит.
Кива замерла, побоявшись причинить Кресте еще больше боли.
– Это из-за того, что произошло в тоннелях? – неуверенно спросила она.
– Понимаю, сложно поверить, – съязвила Креста, – но надзиратели типа Кости не особо церемонятся с теми, кто посмел им перечить.
Послышался шорох и приглушенная ругань. Когда Креста снова заговорила, она пыталась отдышаться, а голос раздавался совсем рядом – видимо, она ухитрилась встать.
– Стоило того. Видела бы ты их удивленные рожи!
– Это я виновата, – прошептала Кива. – Ты из-за меня здесь очутилась.
– Здесь я очутилась из-за себя, – отрезала Креста. – Никто не смеет силой помыкать более слабыми. Не останови ты меня, я бы с радостью им врезала. Уж поверь.
Слушая ее, Кива вспомнила спутавшиеся в голове первые дни ломки, когда Креста рассказывала о собственной семье и упомянула, что мать изо всех сил старалась «уцелеть» рядом с отцом. Подробности Киве были ни к чему – судя по всему, Кресте всю жизнь доставалось от мужчин, и сегодняшний день не стал исключением.
– Чем я могу помочь? – спросила Кива, бесполезно суетясь вокруг. Она ничего не видела: если бы не затрудненное дыхание Кресты, она бы и не догадалась, что та рядом.
– Суету прекрати, – ответила Креста. – Мясник зашвырнул меня к тебе только потому, что знал: тебя расстроит то, что он сделал со мной, а этот садист хочет тебя помучить. Но мне бывало и похуже, я скоро буду на ногах.
Она задумчиво помолчала и добавила преувеличенно безразличным тоном:
– Ну если только не хочешь ускорить процесс этой своей волшбой.
Превозмогая потрясение, Кива ответила почти обвиняющим тоном:
– Так ты все-таки знаешь, кто я такая!
Креста молчала так долго, что Кива уже прикидывала, не отрубилась ли та. Но потом Креста ответила, тщательно подбирая слова:
– Когда начался бунт, я побежала прямо в лазарет. Мне было велено беречь Тильду, без нее я бы отсюда не выбралась. Повстанцы собирались забрать меня вместе с ней. Ну, так мне говорили.
Последнюю ремарку она буркнула себе под нос, но потом вновь заговорила громче:
– Я не успела. Мальчишка – Типп – уже лежал на земле, считай, без сознания, а Тильда… – Она замолчала, будто припомнив, с кем говорит, и дальше заговорила осторожнее: – Она услышала, как я подошла, вцепилась в меня из последних сил и потянула к себе. А потом назвала твое имя.
Кива спросила онемевшими губами:
– А она… Она еще что-нибудь говорила?
 
– Я объяснила, что я – не ты, но она только притянула меня поближе и сказала: «Передай ей, что я ее люблю. Передай, что я прошу прощения. Передай, что я пыталась…»
У Кивы на глаза навернулись слезы.
– Пыталась что?
Креста ответила нехарактерно мягко:
– Она не успела договорить. – И быстро добавила: – Я прикинула, что пацан не жилец, так что оставила его и пошла драться – меня бесило, что со смертью королевы я лишилась шанса сбежать и что я сама не догадалась, кто ты такая. До тех пор.
– Никто не знал, – тихо откликнулась Кива. – Никто и не должен был знать.
Еще одна пауза, а потом Креста сказала:
– Ты исцелила мальчика.
Кивок – пусть даже Креста не могла увидеть.
– Но твоя мать умерла, прежде чем ты успела вылечить и ее.
Кива не ответила – молчание говорило за нее.
Креста вздохнула:
– Да уж.
Кива невесело, с болью хохотнула.
– Не говори.
По щеке скользнула слеза, и Кива шепотом призналась:
– И это еще не самое скверное.
Во тьме Бездны Кива отбросила настороженность – к чему она ей теперь? – и рассказала Кресте все остальное. Все, что она так долго удерживала внутри: как их с отцом отправили в Залиндов, как она десять лет прождала мести, как в итоге оказалась в Речном дворце с кровными врагами и вдруг обнаружила, что они ей вовсе и не враги. Потом она рассказала о том, что случилось на балу, и в довершение – как ее накачали наркотиками и вернули обратно в Залиндов.
Только теперь Креста, присвистнув, признала:
– Неудивительно, что ты такая развалина.
Кива решила, что отвечать бессмысленно. Это правда, она и была развалиной. И ее не починить.
Креста фыркнула, и Кива поняла, что последнее она произнесла вслух.
– Поверь мне, починить можно все, – твердо заявила Креста, выжившая в каменоломне. – Дышишь? Значит, еще жива, а значит, можешь исправить все, что сломала.
Кива покачала головой в темноте:
– Тут уже ничего не поправить.
– Боги, я уж и забыла, какая ты упертая, – буркнула Креста. – То есть тот придурочный тоннельщик – ну тот, которому я съездила по лицу, когда он вступился за твою девичью честь или что там еще, – он оказался твоим заклятым врагом?
– «Заклятый» звучит громковато, – слабо возразила Кива. И добавила себе под нос: – Да и «придурочный» тоже.
– Он соврал о себе, и не по мелочи, а в критически важном вопросе, так ведь? – давила Креста.
– Я ему тоже соврала, – вступилась за Джарена Кива. – И врала дольше, и бед это наделало куда больше.
Креста разочарованно хмыкнула.
– Давай-ка вместе прикинем. Он тебе соврал, но ты все равно его простила. Он воплощает в себе все, что ты поклялась ненавидеть…
– «Поклялась»? – Кива скорчила гримасу. – Я такого не говорила!
– …и все равно, – продолжала Креста будто сквозь зубы, – ты все-таки умудрилась в него втюриться.
Кива захлопнула рот, сердце пронзила боль.
– Не кажется ли тебе, что если он любит тебя так же, как ты его, – а судя по твоим словам, все говорит именно об этом, – то может быть, может быть, у тебя все-таки есть шанс?
– Он меня не простит, – севшим голосом ответила Кива. – Да и какая разница, я его больше не увижу…
– Может, и не простит, – согласилась Креста, перебивая ее. – Но разве он не заслуживает, чтобы ты хоть попыталась бы добиться его прощения после всего, что натворила?
– Да что я тут могу…
– И еще Наари, – продолжала Креста, не слушая возражения Кивы. – Она мне нравилась. Для охранницы она почти ничего.
Наари была больше чем «ничего», но Кива не стала поправлять Кресту, уверенная, что рыжая просто еще раз ее перебьет.
– Что-то мне подсказывает, что злобу она затаит, но даже здесь, в Залиндове, было очевидно, что ты для нее не чужая, – сказала Креста. – Думаешь, ей бы хотелось, чтобы ты просто махнула на все рукой и сдалась? Разве ей бы понравилось, что ты бросила их разгребать твои делишки, даже не попытавшись ничего исправить?