Баскервильская мистерия этюд в детективных тонах

Впрочем, по правилам «мифогеничной» (воспользуемся термином М. Тименчика) игры, безразличной к этике поступка, это ведь одно и то же, — главное, чтобы читатель стал одним из двух игроков. Или же обоими одновременно.
 Заключение: Игра продолжается 
Я неоднократно говорил выше о том, что классический детектив можно представить в виде современной волшебной сказки. Тибор Кестхейи в «Анатомии детектива» приводит схему В.Я. Проппа для сказочной структуры и пытается сопоставить ее со схемой детективного произведения: герой — разумеется, сыщик; волшебный (сверхъестественный) помощник — основной свидетель; волшебные предметы / даритель — улики; лжегерой — полицейский, и так далее. Все выглядело вполне убедительно — но лишь на первый взгляд.
  
Взгляд же второй и более внимательный обнаруживает серьезное несоответствие сказочной структуры и структуры детективного романа. Герой в сказке — персонаж, призванный к некоему служению, действующий на протяжении всего сюжета и в конце концов побеждающий противника (по мнению исследователя мифологии Джозефа Кэмпбелла и его последователей, это отражает обряды инициации, существовавшие у всех народов на определенной стадии общественного развития). Все сказанное сближает сказочного «принца»-«дурачка»-«Емелю» с сыщиком.
Кроме одного, очень важного, качества.
Сказочный герой сам по себе — не сверхъестественное существо, он не обладает сверхъестественной природой и особыми качествами. Герой выступает против супостата (который, в отличие от героя, связан с Иным миром) — злого колдуна, дракона, Кащея Бессмертного и иже с ними, но сам-то он — человек, причем человек, нуждающийся в сверхъестественном помощнике-дарителе.
В детективе же сыщик — в рамках литературной условности — как раз и обладает особой природой, особыми качествами (я о них говорил достаточно подробно, не буду повторяться). Иными словами, волшебная сказка выглядела бы непосредственной матрицей детективного романа, если бы в ней против злого чародея выступил добрый волшебник, а против Кащея Бессмертного сама Баба-яга...
Функции, аналогичные функциям сказочного героя, иногда исполняет один из персонажей — альтер эго читателя-автора, — друг или помощник сыщика: доктор Уотсон, Арчи Гудвин и так далее. Иными словами, приходит Арчи-дурачок (он же Арчи-царевич) в избушку к Бабе-Вулфу и говорит: «Так и так, Баба-Вулф, совсем Кащей-Чикатило озверело, пятнадцать девственниц зарезало, да еще и насмехается!» А Баба-Вулф ему и отвечает: «Ладно, Арчушка, за то, что ты ко мне с уважением, накормил-напоил, помогу я тебе. Вот тебе бумажка — это не грязь на ней, а сперма насильника, любой криминалист тебе тотчас генетический портрет его составит. Вот тебе ржавый ножик, то не ржавчина, а кровь шестнадцатой жертвы. А вот тебе старенький кольт с одной пулей. Эту пулю ты в Кащея и запустишь. Да смотри, будь осторожен, смерть его не где-нибудь там, а в яйце!.. А больше меня по пустякам не тревожь, не то осерчаю...»
Но события в детективе развиваются не совсем так, и доверенное лицо сыщика (которому, согласно сказочной структуре, следовало бы стать центральным персонажем и жениться на принцессе) играет скромную роль вестника, свидетеля, посланника и хроникера (хотя, в виде рецидива, на спасенной принцессе и женится иной раз — вспомним «Знак четырех» Конана Дойла). Ибо с профессором Мориарти сражается все-таки Шерлок Холмс, а не доктор Уотсон. И потому, видимо, следует признать, что классический детектив, при всем его сходстве с волшебной сказкой, таковой не является. Он родствен ей — безусловно, он ведет свое происхождение от тех же мифов и обращается к тем же архетипам, что и сказка. Можно сказать, что классический детектив и волшебная сказка — брат и сестра. Но, как это зачастую бывает даже между близкими родственниками, они обладают не только чертами сходства, но и чертами различия. По сути, детектив содержит те же образы и рассматривает те же сюжетные коллизии, что и сказка, но как бы смещает центр тяжести повествования. И здесь становится главным героем тот персонаж, который в сказке выглядит несколько архаично. А тот, кто в сказке является центральным действующим лицом, сдвигается на периферию повествования, становясь лишь скромным свидетелем-резонером. В результате детектив оказывается ближе к исходным мифам, нежели сказка.
Так бывает и у людей — младший родственник вдруг оказывается больше похожим не на брата-сестру, а на дедушку-бабушку.
В одних случаях детектив действительно оказывается весьма близким сказке — у того же Рекса Стаута, Томаса Харриса, Джеффри Дивера; в некоторых — отличается от нее, как в романах Агаты Кристи или Джона Диксона Карра; порой — отходит достаточно далеко: в книгах Росса Макдональда и Микки Спиллейна.
Архетип преступника в детективе — по сути, древнейшее хтоническое существо, олицетворяющее стихийные силы. Именно от него ведут свое происхождение бесчисленные маньяки, серийные убийцы, бросающие вызов упорядоченному существованию, вторгающиеся в размеренную жизнь современного города темным иррациональным началом.
Следы тех же архаических черт можно усмотреть и в извечном антагонисте преступника — сыщике. Через сказочных, легендарных персонажей — оборотней и особенно вампиров — мы приходим к хтоническому же по своей природе персонажу древнего цикла земледельческих мифов. Но он — Дионис-Дракула-Ганнибал — не только и не столько даже двойник-близнец своего противника, сколько его потомок, ведь его функция — укротить последнего. Если образ маньяка-убийцы явно обнаруживает тесную связь с образом Великой Матери-Природы, то образ сыщика несет черты культурного героя, покоряющего природу, упорядочивающего ее. Отсюда берет начало достаточно распространенный в современных детективах трансвестизм образа преступника: обычно женское начало в нем чрезвычайно сильно (Буффало Билл в «Молчании ягнят»). Притом собственно женщина-преступник появляется крайне редко («Пурпурные реки»), чаще мы имеем дело с латентной женственностью, демонстрирующейся как патология, толкающей соответствующих персонажей на преступления («Фламандская доска» Артуро Переса-Реверте, «Последняя женщина в его жизни» Эллери Куина и так далее).
Преступник всегда «старше» сыщика — ведь преступление всегда предшествует расследованию — и «кровнородствен» ему. Из этой странной связи, таящейся в архетипических структурах детектива, вырастает бросающаяся в глаза необъяснимая симпатия двух антагонистов друг к другу, их любовь-вражда, оценка преступником своего поражения как «предательства» со стороны сыщика — ведь «сын» побеждает «отца» (вернее, «мать»)!
Тут можно усмотреть отзвук древнейших мифических циклов, символизировавших покорение Природы. Например, греческую «Титаномахию», в центре которой оказывается столкновение старшего и младшего поколений богов. Еще интереснее тот факт, что в тех древних мифах Дионис относится одновременно и к древнему и к новому поколениям богов, — двойственность его природы выражается в следующем эпизоде: младенца Диониса-Загрея титаны растерзали, а затем из его сохраненного сердца родился новый Дионис но с периодами оргиастического буйства, словно перешедшими к нему от более древней ипостаси.
Таким образом, в родстве сыщика-преступника, родстве кровном, родстве матери-сына (реже отца-сына, как, например, в романе Жана-Кристофа Гранже «Полет аистов») опять-таки проступают мифологические корни жанра, схема уже неоднократно поминавшегося мифа об Эдипе.
  
Что касается третьего важного персонажа детектива — жертвы, — то сей малоподвижный атрибут следует соотнести скорее не с мифологическим образом, а с процессом, ритуальным действием — например, жертвоприношением. Потому жертва безлика и, по сути, лишена индивидуальных черт и индивидуальной биографии. Убийство имеет сакральный характер, а потому важен сам факт его совершения, но никакого значения не имеет личность жертвы. Жертва — это всего лишь жертва.