Баскервильская мистерия этюд в детективных тонах

<…>
— Очевидно, я обнаружу фибриноидные изменения в микроциркуляторной части сосудистого русла почек, или ранний нефросклероз. Я также предполагаю гипертензивные изменения в церебральных артериолах, но не могу с уверенностью говорить об этом, пока не посмотрю в микроскоп.
<…>
— …у убийцы сильная правая рука. Обхватив левой рукой ее шею спереди, он взялся правой рукой за левое запястье и дернул вправо… В результате эксцентрического воздействия на ее шею произошел перелом правой части подъязычной кости. Из-за сильного рывка случился коллапс верхних дыхательных путей, давление распространилось на сонную артерию. У нее могла наступить гипоксия, или кислородное голодание. Иногда в результате давления на шею возникает брадикардия, понижается частота сердечных сокращений, и у жертвы начинается аритмия...»[441]
  
Я привел столь длинную цитату, чтобы читатель обратил внимание на то, на что обратил внимание и я — при повторном чтении книги: все или почти все выводы доктора Скарпетта могли быть сделаны, например, господином Шерлоком Холмсом — на основании совсем других посылок, никак не связанных с посмертным вскрытием. Но Скарпетта — по замыслу писательницы — не участвует ни в осмотре места происшествия, ни в допросах свидетелей. Все, что ей доступно, — тело жертвы.
Корнуэлл (и ее коллеги), в отличие от многих авторов прежних периодов, откровенно придает своей героине черты мифологические: если не в каждом романе, то в большей их части она выступает еще и как дарительница жизни — например, все в том же «Жестоком и странном» она посылает деньги некоей бездетной чете, мечтающей о детях и не имеющей возможности их завести по причинам медицинского характера. Она не только «читает» письмена мертвых, не только «беседует» с ними, но и несет черты грозного преследователя, становясь Великим Сыщиком и настигая убийцу.
В романе Тесс Герритсен «Двойник» главная героиня судмедэксперт доктор Маура Айлз сталкивается с кошмарной ситуацией: ей предстоит вскрыть… себя:
«Труп, который лежал сейчас на секционном столе, был практически нетронутым. Кровь уже смыли, а рана от пули на левом виске скрывалась под темными волосами. Лицо не имело повреждений, лишь на теле появились первые признаки разложения в виде небольших трупных пятен. На шее и в паху виднелись свежие отметины там, где лаборант морга Йошима делал забор крови на анализ; других следов прикосновения к трупу не было… эта женщина пока еще цела, и черты ее лица удивительно знакомы. Прошлой ночью Маура видела одетый труп, выхваченный из темноты лучом фонаря Риццоли. Сейчас в лицо жертвы безжалостно били лабораторные лампы, тело было обнажено, и женщина казалась еще более знакомой.
“Господи, это же мое лицо, это же мое тело на столе”.
Только она знала, насколько близко сходство. Никто из присутствующих не видел формы обнаженных грудей Мауры, изгиба ее бедер. Они видели только то, что она позволяла, — лицо, волосы. Разумеется, никто не знал, что сходство между ней и жертвой простирается до таких интимных особенностей, как рыжевато-коричневый оттенок лобковых волос»[442].
Разумеется, это всего лишь внешнее сходство, разумеется… но «разгадка в детективе всегда фиктивна», мы воспринимаем дальнейшее повествование как расследование, которое ведет сама жертва — посмертно.
Нечто подобное происходит в книгах о докторе Скарпетта. Оказываясь в суде, перед присяжными (явная, старательно подчеркиваемая во всех романах Патриции Корнуэлл параллель с картиной Страшного суда), доктор Скарпетта начинает говорить от лица жертвы. Вернее, зачитывать послание убитого беспристрастным судьям. Тут есть своеобразная перекличка с рассказанной в начале этой главы легендой: заставить говорить мертвого. Убитого. Заставить жертву открыть на мгновение глаза и указать на убийцу. Сквозь черты здания федерального суда проступают очертания польского храма и маленький мальчик, и доктор Скарпетта перстом жертвы указывает на убийцу, и ее устами заявляет: «Ты — тот человек...»
Доктор Скарпетта заставляет убитого говорить. Или же, по крайней мере, понимает его язык, слышит то, что он хотел сказать... Книгой, вернее, письмом, оставленным жертвой для сыщика (мстителя, судьи), служит бездыханное мертвое тело. Язык убитых, язык мертвых — это язык мертвого тела. Именно по нему, словно по записке, написанной симпатическими чернилами, читает сыщик тайну совершенного преступления — по телу.
По его внутренним органам.
По... Стоп!
Уважаемый читатель, у вас никаких ассоциаций не вызвала предыдущая фраза? Чтение по внутренним органам... В Древнем Риме существовала особая категория жрецов (гаруспики), читавших по внутренностям жертвенных животных волю богов и дававших предсказания на этом основании. Например, у Светония можно прочитать, что Юлию Цезарю накануне роковых для него мартовских ид гаруспики советовали опасаться за свою жизнь, поскольку у жертвенных животных необычно выглядела печень... Тут следует вспомнить еще и то, что в незапамятные времена у этрусков, от которых искусство гадания по внутренностям перешло к римлянам, в жертву подземным, хтоническим богам приносились люди. И гаруспики в те давние времена делали свои предсказания, изучая внутренности человеческие.
Столь причудливая метаморфоза, случившаяся в последние годы на наших глазах с жанром, всегда, казалось бы, демонстрировавшим сухой рационализм, предпочитавший эмоциональному напряжению интеллектуальное, кажется необъяснимой — но лишь на первый взгляд. В действительности именно такое развитие детектива логично и — в противовес тому, что происходит в романном пространстве, — объяснимо. Век Просвещения, последним проявлением массовой культуры которого был детектив, именно им порожденный, закончился. Та надежда на объяснимость и познаваемость окружающего нас мира, о которой я говорил неоднократно и одной из материализаций которой был классический детектив с его культом интеллекта и логической игры, неизбежно завершающейся победой сил Добра и — главное — Разума над силами Зла и Необъяснимого, — исчезла из массового сознания. И одновременно исчезла необходимость той маски, за которой скрывался архетипический герой Конана Дойла, герои Честертона, Рекса Стаута и прочие сыщики «золотого века». Им на смену приходят доктор Лектер из «Молчания ягнят» или комиссар Пьер Ньеман из «Пурпурных рек» Ж.-К. Гранже.
Маньяк-преступник, о родстве которого с темными проявлениями Матери-природы говорилось в главе «Убийство без убийцы», действует не в корыстных, не в материальных интересах, его деяния в мире обычных людей имеют куда более глубокий и иррациональный смысл. Он символизирует ту силу стихий, которая подчинена подземному божеству, повелителю потустороннего мира и которая пытается вырваться из-под этой власти, нарушить заведенный порядок и вторгнуться в наш мир, сея разрушение, — у этой страшной силы нет иной цели, кроме как утверждение собственной власти, провозглашение собственной независимости. Это неизбежно приобретает черты самозванства — на что я уже обращал внимание читателей. Именно маньяка-убийцы, как символа немотивированной агрессии, боится в действительности сегодняшнее общество, именно страх перед ним присутствует в массовом сознании. Потому и уходит «обычный» преступник из современного детектива — он перестал быть объектом страха. Антагонист — противник преступника столь же «безумен», с нашей точки зрения, — иными словами, он настолько же принадлежит потустороннему миру, как и убийца («маньяка может поймать только другой маньяк»). И это тоже естественно: общество не верит в то, что с немотивированной агрессией (маньяком, террористом — кстати, психологически у этих двух типов много общего, вернее, много общего в восприятии их нашим сознанием) может справиться государственный институт. А коли маски сняты, коли в погоню за порождением ада — или, если угодно, подземного мира — пускается такое же порождение, но облеченное властью, легитимное, — исчезает та кажущаяся рациональность, которая превалировала в старых романах. Теперь сыщик «говорит на языке мертвого тела», он — воскреситель, маг, он — гадатель, гаруспик.