Баскервильская мистерия этюд в детективных тонах

В сказках, имеющих природу, родственную природе детектива, на поиск какого-либо заветного камня или короны герой отправляется в тридевятое царство, в волшебную страну. Каковая, кстати говоря, есть не что иное, как иносказательное изображение потустороннего мира, подземного (чаще всего) царства, иными словами — того самого мира, с которым, как я уже говорил в главе «Дети подземелья», связан главный герой детектива — современная ипостась фольклорного инфернального существа.
  
Так что в классических детективах, как правило, фигурируют кражи предметов, связанных с миром смерти, предметов ритуальных и магических. Особо следует отметить рассказы наподобие «Странных шагов» Честертона. Собственно говоря, у него такие рассказы чаще всего и встречаются. Это — притчи, автор использует неокатолическую символику, обряжая ее в одежды детективного следствия. Те же «Странные шаги» можно рассматривать как иносказание о двойственной природе человека, о Высшем Законе, перед которым все равны, вне зависимости от одежды, — «…вечерний костюм джентльмена… похож на костюм лакея, — оба носят черный фрак»[400].
Но даже такие кражи редко оказываются в центре детективного произведения. Почему? Потому что для того уровня произведения, который в главе «Ловля бабочек на болоте» я обозначил как уровень Загадки, убийство — преступление самое опасное из существующих, к тому же — необратимое. Похищенный предмет можно вернуть, деньги можно вновь заработать. Что же до убийства — убитого воскресить нельзя. Даже раскрыв Загадку, то есть установив виновника преступления, автор оставляет нас один на один с Тайной, имеющей уже метафизический характер, — с Тайной смерти... Потому-то и приобретает расследование особую остроту, что сыщику противостоит личность опасная и незаурядная, самовольно присвоившая себе прерогативу распоряжаться жизнью и смертью.
Коль скоро речь пошла уже об уровне не Загадки, а Тайны, тут тем более понятно, почему в классическом детективе толчком к действию становится убийство: чем же еще заниматься сыщику, герою, мифологический архетип которого неразрывно связан с миром смерти, а зачастую олицетворяет смерть?
Стоит обратить внимание еще и на то, что убийство в детективе даже на первом уровне носит характер совершенно особый, имеющий мало общего с действительностью. Любой профессиональный полицейский скажет, что большая часть реальных убийств совершается на бытовой почве и раскрывается, как любят выражаться журналисты, «по горячим следам». Если уж говорить всерьез, то убийства, подобные тем, которые любят описывать детективщики, практически вообще не происходят, ибо на самом деле они имеют стопроцентно сказочный (или, если угодно, фантастический) характер. За последние десятилетия вышло несколько книг, написанных учеными-криминалистами, где анализируются «уголовные дела», придуманные Рексом Стаутом, Агатой Кристи и прочими мастерами жанра. Книги эти вполне убедительно доказывают, что способы убийств, описанные в книгах классиков, абсолютно нереальны.
Писателей, работающих в жанре классического детектива, подобные соображения не могут ни остановить, ни отпугнуть: они и так прекрасно все знают и вполне отдают себе отчет, чтó именно пишут. Мало того: невозможный, фантастический характер убийства в детективе следует считать обязательным условием — иначе автору не удастся выполнить столь важное эстетическое требование детектива, как оригинальность. Так же как и расследование, сам объект расследования — фиктивное, нереальное преступление. Не просто загадочное, изощренно задуманное и изобретательно исполненное, но именно нереальное. Убийство в классическом детективе потрясает устойчивый и даже дремотный мир, служащий традиционным фоном классического детектива, не в последнюю очередь благодаря иррациональному характеру источника ужаса. Связано это, помимо сказанного выше, еще и с тем, что жуткое преступление затрагивает сферу иррациональную, метафизическую. Именно убийство выявляет те страхи и надежды общественного сознания, которые затем «материализуются» в фигурах Великого Сыщика и его антагониста Великого Убийцы. В каком-то — условном, разумеется, — смысле, можно говорить об убийстве как о важной части некоего ритуала, «жертвоприношении», инициирующем появление «сверхъестественного» заступника.
«Странное волосатое чудовище»
В предыдущей главе я говорил о том, что в первых детективах преступник вообще был не человеком. Это неслучайно: если мир, о котором идет речь, рационален и, главное, объясним, познаваем, то такой акт насилия, как убийство, должен быть результатом вторжения в обыденную жизнь разрушительной силы из мира совершенно иного, хаотического, стихийного. То есть необъяснимого — и потому грозного. Интереснее всего это раскрывается в поджанре классического детектива, о котором дальше пойдет речь. Обычно его не выделяют в особый поджанр, хотя произведения, к нему относящиеся, имеют вполне определенные черты, характерные только для них и вполне укладывающиеся в самостоятельный эстетический канон, который имеет несколько отличий от канона собственно классического детектива. Отличий немного, но они носят принципиальный характер.
Среди сборников рассказов о Шерлоке Холмсе почему-то наименее популярным оказался сборник «Архив Шерлока Холмса». Может быть, эти рассказы — самые поздние из написанных Конаном Дойлом о великом сыщике — действительно уступают двенадцати, самим автором признанным лучшими; некоторые вообще представляют собою лишь повторы и перепевы ситуаций и загадок, уже описанных и разгаданных в «Записках о Шерлоке Холмсе», «Приключениях Шерлока Холмса» и «Его прощальном поклоне».
Но есть среди рассказов «Архива» один, отличие которого от остальных историй, придуманных Конаном Дойлом, принципиально. В первую очередь, потому что в нем роль рассказчика отдана не доктору Уотсону, а самому великому сыщику. И это неслучайно — доктор Уотсон как рассказчик необходим автору для того, чтобы сыграть роль ассистента иллюзиониста, отвлекающего внимание публики. Вернее, переключающего внимание с главных деталей на второстепенные, с правой руки на левую и тем самым позволяющего Великому Иллюзионисту, то есть Великому Сыщику, вынуть кролика из пустого цилиндра. Что же до рассказа, о котором идет речь, то для него в таком отвлечении не было никакой необходимости, ибо весь ход расследования, предпринятого Шерлоком Холмсом, оказывается ложным — по причинам вполне объективным. Потому-то читатель, пытающийся состязаться с детективом в сообразительности, не имеет никаких шансов — оба поставлены в равные, то есть равно ложные обстоятельства.
Рассказ этот называется «Львиная грива», и есть смысл рассмотреть его подробно. Место действия — Суссекс, уже бывший ареной другого рассказа, «Вампир из Суссекса». Впрочем, дадим слово самому рассказчику, Шерлоку Холмсу:
«…одна из самых сложных и необычайных задач, с которыми я когда-либо встречался в течение моей долгой жизни сыщика, встала передо мной, когда я уже удалился от дел; все разыгралось чуть ли не на моих глазах. Случилось это после того, как я поселился в своей маленькой суссекской вилле и целиком погрузился в мир и тишину природы, о которых так мечтал в течение долгих лет, проведенных в туманном, мрачном Лондоне. В описываемый период добряк Уотсон почти совершенно исчез с моего горизонта. Он лишь изредка навещал меня по воскресеньям, так что на этот раз мне приходится быть собственным историографом...»[401]
  
Отметив в приведенной цитате слова «мир и тишина природы», я хочу обратить внимание читателя на то, что в «Львиной гриве» это ощущение оказывается обманчивым в полной мере. Идиллический поначалу пейзаж — «В то утро, с которого я начну свой рассказ, ветер стих, и все в природе дышало чистотой и свежестью...» — неожиданно становится фоном жуткой истории:
«…мы увидели самого Макферсона. Его голова показалась из-за края обрыва, у которого кончалась тропка. Через мгновение он появился во весь рост, пошатываясь, как пьяный. Затем вскинул руки и со страшным воплем упал ничком на землю… Наш друг был по всем признакам при последнем издыхании. Ничего иного не могли означать остекленевшие, ввалившиеся глаза и посиневшее лицо… Макферсон приподнялся вскинул руки и упал на бок. Он был мертв»[402].