Маэстро

Севастьянов хмыкнул, сверкнул стеклами очков и повернулся к оркестру, давая знак начинать.
С «Аистом» Марик успел познакомиться в кафе гостиницы «Россия», пока спешно закидывал в себя котлету по-киевски и овощной салат под умиленные взгляды Мопса. Нормально порепетировать у него не было ни времени, ни возможности. Но что там репетировать? Музыка незамысловатая, три аккорда в буквальном смысле. У него больше сложностей возникало с текстом, успеть бы выучить до завтра. Впрочем, выйдет с партитурой, кто там узнает, слова он подглядывает или ноты.
Спел вроде бы чисто, без помарок. Взял последнюю ноту, дождался, пока отзвучит последний аккорд, повернулся к Севастьянову. Тот благодушно улыбался.
– Неплохо, молодой человек, неплохо. Еще раза три, и можно тебя к людям выпускать.
Марик вспыхнул. Он-то считал, что спел идеально. Он метнул взгляд в партер, где наверняка потирал руки от удовольствия Кигель. Или, наоборот, разминал руки, чтобы свести счеты с нахальным новичком сразу, как тот спустится со сцены. Но Андрей на удивление ничем подобным не занимался. Он о чем-то спокойно беседовал с Волком, отойдя к окошку.
А Олег Михайлович наклонился к нотам, поманив Марика толстым, совсем не музыкальным пальцем:
– Запомни, сынок, легкость эстрадной песни обманчива. Обрати внимание вот на эту фразу…
Они прогнали песню три или четыре раза, пока все не остались довольны. В том числе Марат – он понял, где ошибался, и сразу почувствовал, какое удовольствие работать с таким музыкантом, как Севастьянов. Надо думать, его уровень куда выше того, что приходилось ему играть. Но играл же, и был профессионалом экстра-класса во всем, за что брался.
После номера Марата объявили перекур. Кигель, и Волк, и сам Севастьянов оказались самозабвенными курильщиками. Марик, щедрая душа, вытащил пачку «Мальборо» и стал всех угощать. Протянул сигареты и Кигелю. Тот усмехнулся, но взял.
– Итальянские сувениры? Спасибо. Мне кажется, нам надо начать сначала. Андрей Кигель. – И протянул руку.
– Марат Агдавлетов. – Марик руку пожал.
– Хороший голос. И отличная техника.
– Я знаю.
Кигель снова усмехнулся, покачал головой.
– Марат, ты очень талантливый парень. Но сбавь обороты. Просто совет старшего товарища. О тебе уже по Москве легенды ходят. И не всегда хорошие. Будешь дальше так себя вести, тебе просто не дадут петь. А петь тебе боженькой велено.
Марат собирался уже ответить что-нибудь едкое, но вдруг передумал. Потому что смотрел на него Кигель с таким искренним участием и, кажется, сочувствием, что спорить перехотелось.
* * *
– Даже не думай сейчас никуда ехать! Нашел кого слушать. Да Мопс тебя еще не в такую авантюру втравит! Ничего не хочу сказать, он профессионал. Но в погоне за заработком берегов он не видит. Хочешь с ним работать – работай. Но проверяй каждый его шаг: договоры, обязательства, условия проживания. И главное: никогда не позволяй диктовать себе репертуар, вмешиваться в творческие вопросы. Ни Мопсу, ни любому другому директору.
Кигель умудрялся давать советы так, что к ним хотелось прислушаться. Никакого покровительственного тона, никакой снисходительности в голосе. Они сидели в маленькой гримерной комнате. Марат в своем наполовину итальянском костюме: новые рубашка и пиджак, старые штаны и ботинки. Андрей только в рубашке, что его нисколько не смущало: полы рубашки были настолько длинные, что, когда он сидел, свисали почти до колен. Со стороны смотрелось забавно, но Андрей сразу пояснил – к зрителям он выходит только в идеально выглаженных брюках. А если присесть в них хоть один раз, останутся заломы.
Так что брюки висели рядом на вешалке, дожидаясь, пока их обладатель выйдет на финальную песню. На свободном стуле стояла тарелка с нарезанной «краковской» колбасой и два стакана с чаем, который при ближайшем знакомстве подозрительно пах коньяком.
– Ты ешь, ешь, а то Ленька допоет и прибежит, мигом ничего не останется. Он у нас вечно голодный, – усмехнулся Кигель, подвигая тарелку поближе к Марату. – Ты сейчас приди в себя, подготовь хорошую программу, определись с репертуаром. Зовут на телевидение, на радио – иди. Но черт-те куда не рвись, пока программу не сделаешь. Аккомпаниатора подбери хорошего. Или ты собрался с местными лабухами работать?
 
– Да я сам могу, – заметил Марик.
– Молодец, что можешь, уважаю. Я вот только на гитаре умею, но не по статусу, как ты понимаешь. Но аккомпаниатор все равно нужен. А лучше свой коллектив. Поверь, два часа один на один с публикой – тяжело. Да и надоест зрителю рассматривать только твой профиль за роялем. Словом, гастроли – дело хорошее, но к ним нужно быть готовым.
Марик тяжело вздохнул. Он и сам так считал, но разве у него был выбор? Он прекрасно понимал, что гастроли – это деньги. Ну вернулся он в Москву, гордый, но нищий. Дальше что? На что жить? Где жить? А так уехал на пару месяцев гастролировать, и вопрос с жильем хотя бы на время решен, какую-никакую, а гостиницу ему Госконцерт обеспечит. Еще и заработает.
– Кстати, чуть не забыл, – продолжил Кигель. – У меня квартира простаивает. Одна комната всего, зато метро в двух минутах. Мы-то с семьей на дачу перебрались, дети в Москве болеют постоянно, им свежий воздух нужен. Вот ключи. Поживешь первое время.
Марат не знал, как реагировать. Гордость вопила во весь голос, что нужно отказываться. Они знакомы без году неделя, с чего бы такие щедрые подарки? А здравый смысл напоминал уже услышанные где-то сплетни, что Андрей Кигель на эстраде считается кем-то вроде крестного отца, опекающего молодых и перспективных. И глядя на то, как заботливо он подреза`л колбасу и наливал «чаек» для ввалившегося в гримерку, только что отстрелявшегося Лени Волка, в это легко верилось.
– Бери-бери, – кивнул Андрей на ключи. – Будешь цветы поливать, а то завянут, меня жена загрызет. Она считает, раз я все равно весь день в городе, могу заезжать и поливать. Больше мне нечем заняться, кроме как ее фикусами. Или фиалками? Черт их разберет.
Так Марик обзавелся пусть временным, но все-таки жильем. И, что еще более важно, ценным советом, к которому решил прислушаться, – он занялся собственной программой. Уже через несколько дней они с Рудиком сидели возле огромного, навороченного японского проигрывателя в квартире Андрея и слушали подряд все пластинки, привезенные из Италии.
– Вот такую музыку я хочу петь! – горячился Марат. – Страстную, яркую! Где голос можно показать! Можешь такую написать?
– Ты и сам можешь, – заметил Рудик, удобно устроившись на диване. – Я тебе зачем?
– Ладно тебе скромничать. Композитор у нас ты. И по жизни, и по диплому.
– До которого еще надо дожить.
– Куда ты денешься? Год на одни пятерки закрываешь?
Рудик меланхолично кивнул. Учеба пока что казалась ему детским садом после той школы, которую они оба окончили в Республике.
– Автоматом уже все получил.
– Отлично! – оживился Марат. – Тогда и на Дальний Восток вместе поедем!
– Чего? Тебе же твой Кигель сказал, что не надо сейчас ехать? Что надо программу готовить?
– А мы совместим! Тебе вот какая разница, где песни писать? Здесь или на Дальнем Востоке? А деньги зарабатывать надо. Ты мне сейчас хотя бы пару песен сделай, а? На коленке. Но чтобы веселых, заводных. И поехали.
– Ты с ума сошел? А худсовету ты их когда покажешь?
– Ну ты как маленький, – вздохнул Марат. – В репертуарный лист запишем классику, ей не надо худсоветы проходить. Кто там узнает, что мы во Владивостоке спели?
* * *
 Здесь мне пора взять слово, потому что именно с тех дальневосточных, совершенно авантюрных гастролей и началась наша с Мариком история.
 В те годы я еще не понимала, куда применить свой писательский талант и неуемную тягу заполнять буквами бумажные листы. Впрочем, даже скажи мне кто-нибудь, что можно писать не заметки в «Вечернюю Москву», когда ты ради нескольких абзацев текста весь день носишься по городу как савраска, а собственные книги, я бы не поверила. И правильно бы сделала. В советское время пришлось бы мне писать если и про любовь, то исключительно сталеваров и исключительно к родине, а я так не умею.