Маэстро

Он так погрузился в свои мысли, что не заметил отчаянно машущего ему Рудика. И, спрыгнув с последней ветки, оказался в лапах дяди Коли – школьного сторожа. Несчастный Рудик, не посмевший бросить товарища, с обреченным видом стоял рядом.
– Вот охальники, а! За журналом лазили?
Дядю Колю все дети любили: он всегда пускал опоздавших, без дела не ругался, а при случае с ним можно было и поболтать «за жизнь». Но сейчас он был настроен решительно.
– За пером. – Марик вытащил самописку из кармана. – Это мое. Сычиха отобрала.
– Ишь ты, Сычиха! Валентина Пална! – Дядя Коля погрозил пальцем. – Ну и чего с вами делать? К директору вести?
– Не надо к директору, дядя Коля! – тут же заныл Рудик, явно понимая, чем ему это грозит. – Ну пожалуйста! Мы больше не будем! Да, Марик?
– Гарантий дать не могу, – пожал плечами Марик. – В жизни всякое случается. Бывает, и в окна лазить приходится. Пойдемте к директору, если нужно. Только его уже нет, он час назад ушел – я видел.
– Вот шкет! – то ли возмутился, то ли восхитился дядя Коля. – Как взрослый рассуждает! Точно журнал не крали? Ладно, идите уж. Но если еще раз поймаю…
– В другой раз постараемся, чтобы не поймали, – пообещал Марик, и друзья припустили со школьного двора, пока дядя Коля не передумал.
С Рудиком они, как всегда, попрощались у его калитки. Марик посмотрел, как за другом захлопнулась дверь, постоял возле забора, ковыряя носком сандалика пыльную землю. Домой идти не хотелось. Бабушка наверняка будет ругаться – она отпустила его на пару часов погулять, а его не было весь день. И вообще не хотелось. Раньше, когда Марику становилось грустно, он шел к маме. С ней было сложно разговаривать о музыке, ей не нравилась его страсть к вырезанию. Она часто говорила, что Марик не по годам взрослый. Но она умела как-то так особенно обнять, взъерошить ему волосы, назвать «маленьким профессором», и на душе светлело.
– И чего ты там стоишь, забор подпираешь? Он вроде не падает.
Бабушка. Вышла на крыльцо, смотрит на него насмешливо. Вроде не сердится.
– Иди в дом, там дедушка сок крутит!
Дважды Марика приглашать не надо было. Он рванул на кухню – такое событие пропускать нельзя.
Дедушка занял весь кухонный стол: к краю прикручена железная мясорубка, рядом с ней миска, в которую стекает свежий томатный сок прямо с мякотью. А дедушка подкидывает в мясорубку все новые спелые, только что сорванные, помидоры. На плите в огромной выварке кипятятся банки.
– Из колхоза привезли, урожай в этом году рекордный! – сообщил дедушка. – Ну-ка подставляй тару!
Марик добыл в серванте стакан – из стеклянного стакана пить сок вкуснее, чем из жестяной кружки. И солонку прихватил по дороге. Подставил стакан под решетку мясорубки, полился сок.
– И главное, я говорю Арно: «Не возьму!» А он не слушает, сует мне этот ящик. На зиму, говорит, закатаешь. От чистого сердца, Азад-джан. И обидеть же нельзя.
– И не надо, – кивнула бабушка. – Закатаем, как зимой вкусно будет.
А Марику и сейчас было вкусно. Он сидел на выбеленной кухне за большим круглым столом, пил уже третий стакан сока, слушал дедушкин с бабушкой разговор и барабанил пальцами по деревянной столешнице. Какая-то мелодия складывалась будто бы сама. И определенно требовала, чтобы ее записали.
* * *
 Марат исполнял песню «Рассвет над рекой», наверное, тысячу раз. Не самый главный его шлягер, не самый любимый у слушателей, но для Марата эта песня имела особое значение. А что касается публики, то Марик частенько ее воспитывал. Знал ведь, что любят его беспредельно: зал взрывался овациями уже на слове «Марат», так что фамилию конферансье чаще всего не успевал произнести. И знал, что в его исполнении будут слушать что угодно. Так вот, «Рассвет над рекой» он часто включал в выступление. Хорошая, лирическая песня, довольно спокойная для Агдавлетова, у которого всегда страсть плескалась через край. Уж я-то знаю. Как же там было? «Встал рассвет над рекой, тихо шепчет камыш. Край родной, милый дом, почему ты не спишь…» Не помню, кто текст написал, да и не важно. Важно, что музыку написал сам Марат. В восемь лет! Потом, в двадцать, уже оркестровал, сделал более интересную аранжировку и включил в репертуар. Но факт: мелодию он придумал и записал в восемь лет…
 
Алла раздраженно захлопнула крышку ноутбука. Ну кто ей поверит? Ее редактор миллион раз повторяла, что достоверность – важное качество текста. И любила подчеркнуть, что в текстах Аллы достоверности вечно недостает: то главная героиня слишком умна, то слишком красива, то слишком легко покоряет мужчин. И вот теперь ей надо достоверно описать детство маленького музыкального гения, который в три года уже сел за пианино, а в восемь написал первую песню. Как это сделать? Она уже видела, как презрительно кривятся губы редактора, а красный карандаш вычеркивает абзацы один за другим.
Марик действительно был гением. Только все привыкли воспринимать его как певца с потрясающим тембром и огромным диапазоном. Как очень красивого мужчину, в конце концов. А композиторский дар все время уходил на второй план. Но Алла хорошо знала, музыка для Марика была всегда на первом месте.
Бокал с молочно-желтым лимончелло запотел, капли влаги стекали по пузатому боку и изогнутой ножке, собираясь в лужицу на столе. Перед тем как сесть за рукопись, Алла всегда делала себе любимый коктейль: треть бокала лимончелло и очень много льда. Незатейливо, но вкусно, как вся итальянская кухня. И несколько кусочков ароматного сыра на черной тарелке из сланца. Идеальное сочетание цветов. Да, привычка эстетствовать у нее тоже от Марата. Даже там, в далеком и уже почти забытом сейчас СССР, он создавал для них двоих настоящую сказку. Он сам готовил для них двоих «коктейль Джеймса Бонда»: терпкий мартини с зелеными оливками, и еще вопрос, что сложнее было достать, – бутылку заокеанского вермута или банку оливок. И бокалы, обязательно правильные, трапецеобразные, о которых никто и не слышал в Союзе. Бокалы он привез с гастролей и долго объяснял на таможне, зачем советском артисту Агдавлетову буржуазная посуда. Впрочем, Агдавлетов был самым несоветским артистом из всей тогдашней плеяды.
Опять мысли ушли не туда. Как же сложно о нем писать. И как мучительно-приятно снова погрузиться в ту жизнь, которая уже никогда не вернется. Почему она не сделала этого раньше? На страницах книги наши любимые снова с нами. Здесь маленький Марик, живой и здоровый, сигает через забор и таскает шекер-чуреки, сочиняет первые мелодии и даже не подозревает, какая судьба его ждет. О детстве Марата, конечно, ей сложно писать. Что она знает? Они познакомились, когда Агдавлетов был уже в зените славы. Иногда он рассказывал какие-то истории: как ссорились и мирились с Рудиком, как не хотел заниматься математикой и сбегал от бабушки через окно на улицу к друзьям, как организовал дворовый театр. Но это все отдельные эпизоды, которые сам Марат считал забавными, достойными ее внимания или которые приходились к слову. Тогда они, молодые, жадные до жизни, проводили редкие совместные часы между бесконечными концертами совсем не за разговорами. Если бы она знала, что спустя тридцать лет будет писать о нем книгу…
* * *
– Что у тебя тут происходит?
Марик слышал шаги в коридоре, но все равно вздрогнул. Дедушка стоял в дверях и с интересом на него смотрел.
– Ничего не происходит, занимаюсь.
Марик сидел за пианино, как и положено прилежному ученику. В воскресный вечер, еще достаточно теплый, чтобы поиграть с ребятами в футбол или даже сбегать на речку. Ноты на пюпитре, за ухом карандаш, которым он делал пометки. Что же не так?
Дедушка подошел ближе, заглянул в ноты.
– Бах, значит. «Французские сюиты» до минор. Мне кажется, они несколько иначе звучат. Ну-ка сыграй.
Марик послушно заиграл. Какая же скукотень! Эти секундные интервалы, эти молоточковые каскады. Да, они нужны, чтобы развивать технику. Но как же это тяжело дается. Сиди и считай, повторяй снова и снова. Никакого полета фантазии, никаких чувств, никакой импровизации. Одна сплошная долбежка.