Изъятие

— Можешь на секунду одолжить мне мобильник?
Я и не заметил, как она снова вышла из машины.
— Конечно, — сказал я, вытащил телефон, разблокировал и протянул ей. — Тебе что-то нужно?
Сдвинув брови, она набрала номер и поднесла телефон к уху.
— Нужен механик, — ответила она, взглянув на меня.
— А что такое? Не заводится?
Она опустила телефон и вернула его мне.
— Не заводится, — сказала она.
  
— Давай я попробую.
— Раньше такого не случалось.
— Я попытаюсь.
— Можно мне опять телефон?
Пока она снова набирала номер, я сел в ее машину и попробовал запустить двигатель, но безрезультатно. Я вылез.
— Досадно, что у меня нет стартовых проводов, — сказал я. — Обычно я вожу их с собой.
— Мне надо домой, — сказала она.
В тот момент на стоянке никого не было. Из супермаркета вышла довольно молодая женщина, за ней — другая, с малышом в слинге; обе толкали перед собой битком набитые тележки, как вдруг откуда ни возьмись перед ними выросли двое чернокожих, которые со смехом и шуточками схватили тележки, намереваясь их довезти, помочь женщинам их разгрузить и в итоге забрать себе монетки, вставленные в замок, — но женщины, оторопев на секунду, вырвали тележки у них из рук и почти бегом устремились к своим машинам; парни что-то крикнули им вслед, рассмеялись и вернулись к своим рюкзакам, брошенным в тени у входа (интересно, они там и раньше лежали?).
— Но у кого-нибудь наверняка найдутся провода, — сказал я, подумав о том типе из администрации. — Пойду спрошу.
Через несколько минут я снова стоял рядом с ней, пожимая плечами:
— Похоже, ни у кого нет. Но я могу подвезти тебя домой, если хочешь.
Я вновь посмотрел на входные двери супермаркета, соображая, куда подевался тот, из администрации; я его нигде не мог найти.
Она жила в районе новой застройки, примыкавшем к кладбищу. Тут я еще никогда не бывал, потому что во времена моего детства этого района не существовало. Когда-то я знал всю здешнюю округу назубок, так досконально, как ни одно другое место впоследствии. В ту пору здесь простирались луга, никем не кошенные. Новый район я видел лишь из окна машины. Домики не различались ничем, кроме окраски стен — ярко-желтой или ослепительно голубой. Я медленно ехал по улице, а в многочисленных застекленных поверхностях сияли отсветы вечернего солнца.
— Вот, по левой стороне, — указала она в самом конце улицы. Я затормозил. Дом выглядел точь-в-точь как остальные. Единственное: он был белым. Его окружал крохотный садик, и это смотрелось так, словно кто-то уселся на слишком маленькое полотенце. Провисший шезлонге опущенной спинкой, модель семидесятых-восьмидесятых годов, стоял у садовой ограды, а кругом были разбросаны игрушки.
— Что ты делаешь завтра вечером?
Она потянулась за сумочкой.
— Сходим вместе поужинать?
— Нет, — отвечала она.
— А послезавтра?
Она издала короткий смешок:
— Спасибо за помощь.
Она вылезла из машины и, не оборачиваясь, направилась к дому. Открыла незапертую дверь.
Я включил передачу и тронулся с места. Но как только я прибавил скорость, захлопало в глушителе — перебои зажигания, время от времени такое случалось.
Дома меня поджидал кот. Он сидел прямо, навострив уши, и сразу поднялся, как только меня увидал. Негромко мяукнув, он зашел в дом вместе со мной. Я открыл банку с кормом и вывалил содержимое в миску, стоявшую у вешалки; пока он расправлялся с едой, я пару раз погладил его по голове.
Потом я достал из холодильника бутылку пива, открыл дверь в сад, уселся на ступеньку и стал вслушиваться в почти беззвучный шелест листвы. От соседских домов не доносилось ни звука. Немного спустя пришел кот, уселся передо мной и начал неторопливо, тщательно умываться. Я наблюдал за ним и тут вспомнил, что учительницу, кажется, зовут Инес. Когда пива оставалось на донышке, мне вдруг пришла в голову тема для еженедельной колонки; я допил бутылку, отставил ее в сторону, достал ноутбук, надел наушники, открыл программу и начал диктовать: «Что бы мы делали, что делало бы страждущее человечество под гнетом такой жары, какая одолевает нас в последние недели, не будь у нас этого благословенного изобретения, холодильника…» Через десять минут текст был готов, я его перечитал, одно предложение добавил, в другом месте сократил — и отослал файл в редакцию, нашей ассистентке. Затем убрал компьютер и снова сел на ступеньку. Осоловелыми глазами я следил за плясавшими в воздухе листьями, казавшимися мне чьими-то крохотными ножками. Кот улегся и тихо мурлыкал. Когда я наконец поднялся на ноги, он тоже встал и потянулся. По скрипучей лестнице я взошел на верхний этаж, где были спальня и ванная. Я вряд ли вернулся бы в эти места пять лет назад, не оставь мне тетка по завещанию этот дом, в котором мне был знаком каждый закуток, потому что здесь я и вырос, — я был сирота, единственный, кто выжил при крушении катера.
Наутро меня разбудил звонок Паркера. Я взглянул на часы, было начало восьмого. Светило солнце, свет пробивался сквозь плотную, тяжелую ткань занавесок, придавая им такой оттенок, такую мягкость, какими в другое время они не обладали. Мне это напомнило пробуждение в детстве, в особенный, праздничный день.
— Сегодня воскресенье, Паркер, — я приподнялся и откашлялся.
— Знаю, — отвечал он.
— Ну и что тебе надо?
Произошел несчастный случай. Старик, хорошо за восемьдесят, ночью свалился откуда-то с верхотуры и умер. Это случилось в нашей округе, и Паркер хотел, чтобы я туда съездил.
— Что, так срочно? И зачем туда ехать? Я просто еще раз переговорю с полицией, — предложил я. — Ты с кем разговаривал?
— Мне обязательно нужно фото, — сказал Паркер. Ему было явно трудно выговорить эту фразу; по крайней мере мне так показалось.
— Наступают худые времена?
— Какие есть. Из всего надо по возможности извлекать выгоду.
— И что же мне фотографировать? Труп?
Я рассмеялся, до того абсурдно все это выглядело; ведь мы как-никак считались приличной газетой.
— Нет, — отвечал Паркер с таким выражением, будто воспринял вопрос всерьез. — Лестницу. Усвоил?
— Ну и ну, — сказал я.
— Статью жду к трем часам дня.
Я досадовал не оттого, что он разбудил меня в такую рань, и даже не оттого, что из его слов проистекал вывод: отныне нам придется подстраиваться к крикливо-сенсационному стилю. Больше всего меня злило, что сегодня не удастся съездить на аэродром.
Я встал с постели, отдернул занавески, натянул холщовые брюки, изрядно прохудившиеся на заду и выше колен. Спустившись вниз, на кухню, я сварил кофе; затем открыл дверь, выпустил кота на улицу и снял задвижку с кошачьего лаза, чтобы он мог вернуться, когда приспичит. Пока я пил кофе, он снова был тут как тут, я отставил свою чашку в сторону и наполнил его миску.
Имя, которое назвал Паркер, было мне смутно знакомо, но я отсутствовал в здешних краях больше двадцати лет, и мне понадобилось время, чтобы вспомнить: у нас в классе был мальчик с такой фамилией. Только мы называли его иначе (возможно, поэтому моя память сработала не сразу), у него было прозвище: Флор, — но отчего, этого я и в школьные годы не сумел бы объяснить. Я пытался припомнить что-то более конкретное, но ничего не получалось. В памяти засело только то, что он был мне несимпатичен, да и прочим тоже мало нравился, хотя теперь я начисто забыл, из-за чего. С ним мало кто общался, и на переменах он все время был сам по себе. Короче говоря, у меня не было ощущения, будто меня ожидает что-то интересное, когда через несколько часов после звонка Паркера он предстал передо мной в огромной, перепачканной пылезащитной маске, доходившей до самых глаз.
  
Когда я добрался до места, был почти полдень, и я подумал: возможно, они обедают, и постучал в дверь дома. Однако никто не отворил, и я решил обойти здание кругом. Типичный для этих мест, хорошо сохранившийся крестьянский двор с издалека приметными сотовыми антеннами на крыше, а рядом еще несколько построек. Двери в хлев были распахнуты, я подошел ближе и увидал двоих людей за работой — оба были в синих комбинезонах, в бейсболках, с одинаковыми респираторами, так что в первый момент я не сообразил, что передо мной мужчина и женщина. Впрочем, распознать это было и впрямь трудно по причине густой, тяжелой, почти невыносимой вони, шедшей из хлева, — у меня аж в глазах защипало. Как только Флор меня заметил, он быстро подошел ко мне, захлопнув за собой дверь, как будто не желал, чтобы я заглядывал внутрь; дверь закрылась плотно, как впаянная. Остановившись передо мной, он что-то сказал, но я не расслышал. Только тогда он стащил маску. Резинка глубоко врезалась в кожу; это было похоже на татуировку или, скорее, на какое-то клеймо. Белые отпечатки постепенно становились такими же красными, как все остальное лицо, — да, раскаленно-багрового цвета с синюшным оттенком, — и все же следы от резинок были еще заметны, теперь они напоминали мне высохшее русло реки, которое я когда-то видел в Испании.