Изъятие

— Куртку забыл, — сказал я, попятившись.
— Забыл?
— Сегодня опять похолодало.
— Знаю.
Она только что вернулась с воскресной службы, на ней был костюм красновато-коричневого цвета и белоснежная блузка, воротничок которой был выпущен поверх пиджака; блузка была застегнута не доверху, так что просматривалось декольте. На ногах — тонкие черные чулки с узором в виде крестиков и туфли на невысоких каблуках, они ей не мешали ездить на велосипеде. Я никогда не видал ее так близко в другой одежде кроме рабочего комбинезона, и для меня оказалось нелегко связать воедино эту женщину, чья женственность сейчас была ненавязчиво, но очевидно подчеркнута, и то существо, которое я наблюдал почти каждый день и, по сути, воспринимал как бесполое.
  
— А Флор где? — спросил я, потому что ничего другого не пришло на ум.
— Не знаю, — сказала она. — А ты знаешь?
Мне показалось, ее вопрос прозвучал вызывающе.
— Нет, — сказал я.
— Нет, значит?
Я хотел уже уйти, но она преградила мне путь.
— Ты торопишься, Вальтер?
В других ситуациях она избегала моего взгляда, зато теперь смотрела прямо, не отворачиваясь.
— Не особенно, — отвечал я, — но сегодня воскресенье. У меня выходной.
— А знаешь, «Вальтер» — не самое подходящее для тебя имя.
Она загородила мне дорогу, стоя в дверном проеме, держась обеими руками за косяк; я сделал еще шаг назад. Она выглядела совсем спокойной, только грудь часто вздымалась и опускалась. Наверно, от езды на велосипеде? Ее лицо было прежним, только слегка подкрашено, но волнения на нем отражалось не больше, чем в те минуты, когда она снимала респиратор, чтобы отереть пот.
— Гемма — имя тоже необычное.
— Вальтер — обычное имя. Только оно тебе не подходит.
Я спрашивал себя, чего ей нужно, а сам тем временем разглядывал, как завороженный, это неподвижное лицо, которое видел так часто, но сегодня оно было совсем другим.
— Да и Ян подходит не лучше.
— Да?
Я рассмеялся — непроизвольно, как ребенок, которого застукали за каким-нибудь дурацким занятием, а ему хоть бы что.
— И впрямь смешно, — сказала она. — Можно подумать, до этого кому-нибудь есть дело.
Тут она разжала руки, очень плавно, медленно — как бы заученным и рассчитанным движением, но притом совершенно естественно — и подошла ко мне. Оглянувшись, я отступил еще на шаг. В тот миг у меня было ощущение, будто по-настоящему я еще не жил, будто мне никогда не случалось стоять лицом к лицу с женщиной, в дыхании которой был слышен судорожный трепет. Я с трудом понимал, чего ей надо.
— Робеешь?
— Это я-то робею? — услышал я собственный голос и больше ничего уже не видел кроме ее губ, их дивного изгиба.
— Он не скоро вернется.
И на этот раз я не отступил, я взял ее лицо в свои ладони. Щеки были еще холодные — от встречного ветра?
Сколько прошло времени? Солнце стояло в зените. Гемма проводила меня до машины. С крыши или с решетки, защищавшей от птиц, на капот радиатора упали кусочки мха, и она мимоходом смахнула их рукой. Я посмотрел в сторону нового свинарника; он тоже наверняка останется нештукатуренным, как и все другие постройки, сооруженные на их участке за последние годы. Сейчас везде предпочитают строить без всяких прикрас… Признак того, что не хватает ни времени, ни денег? Здесь, в отличие от многих других фермерских усадеб, в ящиках перед окнами все еще росли цветы, красные и розовато-белые пеларгонии. Впрочем, меня удивило, что от заморозка цветы не убрали в дом, и только тогда сообразил, что пеларгонии искусственные.
— Держи, — сказала она и протянула мне куртку. — Не забудь ее в следующий раз.
Флор так еще и не появился.
По дороге на аэродром я был в приподнятом настроении, можно сказать, ликовал — и сам себя призывал успокоиться.
Хозяин лежал под трактором-газонокосилкой у ангара. Я услышал, как он уронил гаечный ключ: короткое звяканье, потом его ругань. Когда я попытался с ним заговорить, он буркнул, что могу и обождать секунду, а когда из ангара высунулся еще один посетитель и поинтересовался, не может ли тот заняться трактором в другом месте, — иначе, мол, ему «Катану» из ангара не выкатить, хозяин вообще никак не отреагировал. Он провозился еще несколько минут, потом бросил это занятие и вылез из-под трактора.
— Не поможешь? Давай затолкаем его внутрь.
Другой посетитель, который обратился к нему после меня (возможно, не в первый раз, как мне теперь подумалось), тоже пришел на помощь, но когда мы завели трактор в ангар, хозяин поблагодарил меня одного.
— А тебе чего надо? — обернулся он ко мне.
Я спросил, какую машину можно взять, и хозяин разрешил мне самому выбрать. Я указал на «Супер каб», и он дал мне ключи и полетный лист, а заодно пару советов, прежде чем снова полез под трактор. Тот, другой, начал качать права. Почему с ним так обращаются? Он, в конце-то концов, приехал раньше меня. Здесь так принято, отвечал хозяин; он сам решает, с кем как обращаться. И следит за тем, чтобы все делалось правильно. Пускай-ка тот посетитель для начала принесет кольцевой гаечный ключ на двадцать семь — валяется там, снаружи, — а тогда уж видно будет.
Я заправился и через несколько минут вырулил на взлетную полосу. В этот раз я взял курс на север; мне хотелось взглянуть на широкую реку и густые леса на противоположном ее берегу. Полет проходил хорошо, спокойно. Над пограничной рекой я развернулся и опять направился в сторону гор. В поле моего зрения попала надпись на холме, и я отметил, что буквы сильно потускнели. Мне пришло в голову: странно было отбирать землю, с которой так до сих пор ничего и не делают, — ни малейших намеков на скорое появление ветряков не наблюдалось. Потом я пролетел над домом Флора. Ощущение было какое-то нереальное — сознавать, что совсем недавно мы были там вдвоем с Геммой. Я плохо представлял себе границы усадьбы, но это было не важно, потому что здесь на большом протяжении все выглядело одинаково: прямоугольники темной и более светлой зелени, желтые рапсовые поля, а между ними — бурые участки, которых прошлой весной, примерно в это же время, уже не оставалось. Согласно объяснениям Флора, в нынешнем году кукурузу следовало начинать «проращивать» на три-четыре недели позже чем обычно, — отсюда и большое количество невозделанных или, по крайней мере, с моей высоты выглядевших невозделанными полей. Спустившись ниже, я сделал круг, потом взял курс на юг.
За несколько дней до того в усадьбу приезжал Бехам, здешний уполномоченный по вопросам строительства. Я был с ним знаком, потому что после смерти тетушки, когда я сюда перебрался и стал жить в ее доме, вышло дурацкое разбирательство с соседом, который пытался запретить мне подъезжать к дому на машине. Дескать, дорога пролегает через его участок или, по другой версии, вообще находится в его собственности. Сначала я все это игнорировал, но когда сосед стал донимать меня пуще прежнего, причем повел себя агрессивно, а под конец даже поставил самодельный шлагбаум, чтобы помешать мне, я обратился в общину. И те, хоть поначалу склонны были поддержать соседа, переметнулись на мою сторону, когда я им объявил, что намерен жить здесь не наездами, а постоянно, и что я теперь сотрудничаю с «Рундшау». Все дело было улажено за несколько дней, и никто меня лишний раз не беспокоил. При этой оказии я и познакомился с Бехамом. Тот был всегда аккуратно одет, и волосы — еще густые, с немногими седыми прядями, хотя ему уже стукнуло шестьдесят, — были тщательно ухожены. Я слышал, как Бехам спросил Флора, что это он такое затевает. Он же там что-то строит, а разрешения-то и нет? Скоро получу, отвечал Флор, и это, мол, только подготовка, а не начало стройки. Гм, ему так не кажется, заявил Бехам. Уверен ли Флор в том, что скоро получит разрешение? А как же иначе? — отвечал Флор. Бехам его мало заботил; он разговаривал с ним не то чтобы непочтительно, но как-то рассеянно, будто все это не слишком важно. Впрочем, меня удивило, что представитель общины так разгорячился. По моим представлениям, подобный контроль не входил в компетенцию общинной администрации, этими вопросами занимались другие инстанции.