Изъятие

— Что это значит, дитя мое? Зачем ты ходишь к этим людям?
— До чего же ты меня напугала, тетушка, — сказал я, вышел из-под душа и завернулся в полотенце.
— Отвечай. Только говори по-правильному. Терпеть не могу этот диалект.
Я пожал плечами.
— Сознайся, — сказала она, — все из-за этой учительницы, она вскружила тебе голову.
Я подошел к раковине, достал из ящика бритву; тетушку я в зеркале не видел, однако знал, что она еще здесь.
  
— Она вовсе не вскружила мне голову.
— Подумать только! Мой племянник связался с такой вульгарной особой!
Я помолчал секунду. Потом сказал:
— Ты к ней несправедлива.
— Вдобавок он ее защищать берется!
— К тому же мы с ней больше вообще не видимся, тетушка.
— Тогда пора бы тебе прекратить все эти глупости!
Она была права, мне давно следовало все прекратить. Меня уже нисколько не занимало, что Флор спит с Инес, мне казалось странным и нереальным то, что меня это раньше могло занимать. Удивительно, до чего довел меня тот внезапный, недолгий порыв… Сам я, действительно, давно уже не ездил к Инес. Две наши последние встречи — не знаю, как для нее, но для меня они были разочарованием, и продолжать это было незачем. Я потерял к ней всякий интерес даже раньше, чем увидел ее в той хижине.
Тогда отчего я не бросил работать у Флора? Зачем крался за ним к той лачуге? Не из-за Инес… Меня там что-то удерживало, и я знал или, скорее, фиксировал сознанием, что это «что-то» было сильнее всего прочего в моем теперешнем существовании. Но что это такое было, оставалось неясным. Как образ из сна, который, бывает, засядет в памяти, но понять его не удается, в сознании настойчиво всплывала картина: Флор своей заскорузлой от грязи рукой протягивает мне деньги и говорит, чтобы я держал язык за зубами, и я непроизвольно думаю: ладно, Флор. Хоть я тебя на дух не переношу, но так и быть, буду молчать.
Я с каждым днем все сильнее проникался жизнью этого чуждого мне мира — так, словно бы окрашивался в его цвета; я смутно улавливал само его естество, могучее и властное. Ощущал я и то, как это естество начинает пробираться в меня, как я сам позволяю ему в меня проникнуть, с такой простотой, будто всего-навсего отворяю дверь.
Несмотря на протесты Паркера, я на неопределенный срок приостановил свою еженедельную колонку. Паркер предлагал, чтобы я ее сократил или писал раз в две недели, только чтобы, ради бога, не отменять совсем, — именно эта рубрика, видите ли, пользуется популярностью. Но я настоял на своем решении, и после прекращения рубрики не последовало ни одного читательского письма, ни одного мэйла, ни одного звонка. Я уже практически ничего не писал. Паркер молча принял это к сведению. Я догадывался: по его мнению, я все больше удаляюсь от дел, с тем чтобы в скором времени совсем уйти и, может быть, опять начать работать для международных разделов F.A.Z.[6] или «Зюддойче», с которыми я сотрудничал, прежде чем покинуть Мюнхен и уехать в Америку. Он, видимо, полагал, будто у больших газет проблем меньше, чем у маленьких, а может, и вовсе нет проблем. Мы с ним регулярно, раза два в неделю, перезванивались. Он сообщил мне, что практикант останется и на него лягут некоторые из моих обязанностей. Пожалуй, можно было бы спросить Халлера, не возьмется ли он за ведение еженедельной колонки. Или, может быть, лучше спросить Бергера?
— Передай ее практиканту, — сказал я. — Он отлично справится. Никто и не заметит, что пишет другой человек. Или практикант недолго задержится в редакции?
Занятно, что после этих вечерних, а иногда и ночных разговоров я ощущал какую-то пустоту, только никак не мог решить, что было тому виной: сам разговор или его прекращение, — так, словно с окончанием беседы я вступал в некое промежуточное пространство и даже спустя несколько часов был не в состоянии оттуда выйти, словно попал в плен. Тогда и сон мой становился прерывистым, беспокойным.
В конце февраля морозы отступили. Дни быстро делались светлее. Я не забыл, что Флор на свой манер просил меня не заикаться о его связи с Инес, и не было ни малейшего повода (по крайней мере, я ни малейшего разумного повода не мог потом найти), почему в последний день месяца я снова попытался завести разговор на ту же тему. На меня словно что-то накатило.
— Она тоже твоя? — спросил я.
Было раннее утро; грузовик приехал раньше обычного, и мы изо всех сил старались загнать свиней по рампе на грузовую платформу.
— Ты о чем? — он почти орал, чтобы перекричать шум ошалевших животных; всполошились все, даже оставшиеся в хлеву.
— Хижина.
— Какая хижина?
Гемма ухватила свинью, пытавшуюся дать дёру, за ухо и за хвост, водитель пришел ей на помощь, и совместными усилиями, пихая животное коленками в ребра, они толкали его вперед, и при каждом пинке визг становился еще пронзительней.
— Нет, — сказал Флор, когда свиней наконец-то погрузили, борта кузова были подняты и закрыты и вдруг воцарилась почти зловещая тишина, нарушаемая лишь нашим учащенным дыханием и погромыхиванием внутри фургона. Флор принялся выдергивать торчавшие между стенками борта соломины; некоторые поддавались, другие застряли крепко; он небрежно кинул на землю пучок, собравшийся в руке. Я мысленно спрашивал себя, почему они кладут на дно кузова солому, а в стойла не кладут. — Это охотничья хижина. Но я имею право пользоваться.
— Ты тоже охотник?
— Лицензии у меня нет.
Я теперь даже сквозь маску разбирал почти всё, и мне лишь изредка приходилось переспрашивать.
— Почему ты интересуешься? — спросила Гемма.
— Да просто так.
Вечером, когда мы после перекуса вышли во двор и на минуту остались одни, пока Гемма еще прибиралась в кухне, он отвел меня в сторону. Свет из дверей дома не достигал места, где мы стояли, поэтому его лицо напоминало рисунок углем. Странно, откуда тут было взяться соловью, но я вдруг услышал его трели. Флор, наверно, тоже услышал; голова его судорожно дернулась, повернулась в ту сторону, откуда раздавалось птичье пение. Он что-то сунул мне в руку; взглянув, я увидел крупную купюру, а потом до меня дошло, что это двухсотенная.
— А это еще зачем?
Я повертел в руках купюру, она была гладкая и жесткая на ощупь, как только что отпечатанная.
— Теперь заткнешь глотку?
Это был не вопрос, а приказание, и по выражению его лица я мог заключить, что это далеко не всё, что он охотно прибавил бы еще кое-что. Что именно — я мог себе представить, так как успел изучить имевшийся в его распоряжении запас ругани и проклятий. Однако, хотя было еще холодно, приближалась весна, а с ней и полевые работы. Оттого-то Флор нервничал и часто надевал желтые защитные наушники со встроенным радио, чтобы не пропустить прогноз погоды, который зимой мало его интересовал. Я понимал: он просто не может себе позволить высказать все, что просилось на язык, — в том числе потому, что я давно уже перестал быть увальнем и сделался для него хорошим помощником, вероятно, даже незаменимым.
— От меня никто ничего не узнает.
— Об одном прошу — заткнись!
Я спрятал деньги. Снова раздалась ни с чем не сравнимая трель соловья; Флор опять мотнул головой.
Закладывать его я не собирался. Мне только хотелось выяснить, что за этим скрывалось. Может быть, он ее любил? Мне это казалось малоправдоподобным. Так значит, плотское желание было таким сильным, что Флор — который всегда носил при себе трубку, однако скупился набить ее даже самым дешевым табаком; который гробился на работе вместе с женой, но даже в самую горячую пору не нанимал помощников; который выговаривал Гемме даже за то, что она излишне расточительно расходовала газ (газом они раз в неделю морили мух, и те черным ковриком валялись повсюду, пока я не выметал их прочь), — этот самый Флор вдруг сует мне такие деньги за то, чтобы я молчал? Единственно затем, чтобы не потерять понравившуюся ему женщину? Я опять припомнил то, что видел в хижине. Впечатления, будто он так уж безумно ее хотел, у меня не было. Но, в конце-то концов, я не настолько его изучил; может, он сходит по ней с ума как-то по-своему, просто он сам тормознутый, тяжел на подъем; или, может быть, именно так он и выглядит, когда освобождается от своей всегдашней скованности.