Гнев изгнанника (ЛП)

Следующий удар пришелся ему по голове, он был жестоким и первобытным. Раздался отвратительный хруст, когда нежная плоть разорвалась, обнажив сырую, разорванную кожу. Кровь хлещет из раны, ее ярко-красный цвет шокирует на фоне грязного бетонного пола.
Кровь, кости, кожа.
Он больше не монстр.
Только сломанный, избитый человек.
Я выпустила свою боль из клетки, освободив ее, как голодное животное. Она слишком долго была заперта, гноилась внутри меня, и теперь питается задыхающимися рыданиями Окли, его жалкими криками о пощаде, которые отскакивают от стен и падают обратно, пустыми.
  
— Боже, пожалуйста…
— Бог тебя не услышит. Бога нет. Здесь Бог только я.
Мир сужается до хрипов в груди, до влажных, тяжелых вздохов, которые я выжимаю из окровавленных губ. Я бросаю стул, металл с грохотом падает на пол, и в тишине раздается глухой звук.
Я вся в его крови. Она покрывает мои руки, липкая и теплая, свидетельство его последних мгновений, впивающееся в мою кожу, как след, который никогда не смоется.
Мое тело дрожит, конечности вялые и слабые, я смотрю на разбитое тело Окли. Он едва в сознании, под ним лужа крови, он дергается, отчаянно цепляясь за последнюю нить жизни.
Сегодня ночью я – руки судьбы. Ножницы в моих руках.
Я не уйду, пока эта нить не будет перерезана на две части.
Заставляя болящие ноги двигаться, с каждым шагом испытывая острую боль по всему телу, я хромаю к канистре с бензином, спрятанной рядом с креслом Окли.
Топливо. Кислород. Жар.
Смертельная святая троица.
Окли Уикс больше никогда не прикоснется ко мне.
Глава 32
Ромео
Джуд
5 декабря
— Где она, черт возьми?
Слова вырываются из моего горла, как колючая проволока. Я едва узнаю свой собственный голос, низкий и прерывистый, полный отчаяния, которое кажется мне чужим, как будто принадлежит кому-то другому.
Текс Мэтьюс ухмыляется, его красные глаза светятся извращенным весельем.
— Я же тебе говорил, чувак. Я видел, как она уходила с Окли, когда мы приехали. Похоже, эта шлюха в последнее время раздвигает ноги для всех подряд.
Эти слова не просто ударили меня, они взорвали.
Я вижу красный цвет – нет, я сам становлюсь красным.
Не осознавая, что делаю, я хватаю Текса за воротник и бью его головой об край стола. Единственный звук, который я слышу, – это отвратительный глухой стук, мокрый и жестокий, раздающийся по закусочной Тилли, как жестокое обещание.
Но этого недостаточно.
Ярость внутри меня слишком дикая, слишком жестокая, и ей нужно больше, чем просто ощущение, как череп Текса трескается под моими руками.
Текс кашляет, из его рта выпадает окровавленный зуб, он пытается отдышаться.
— Ты сошел с ума, Синклер,
— Куда он ее увез? — рычу я, притягивая его ближе, между нами витает густой запах крови и пота. — Где она, Текс?
— Я же сказал! — кричит он, его тело дрожит в моих руках. — Я не знаю!
Я отталкиваю его, в животе бурлит отвращение.
Я не могу дышать, блять.
Моя грудь сдавлена, каждый вздох причиняет боль.
Я пытаюсь успокоиться, прояснить голову, но все, о чем я могу думать, – это Фи, ее голос, ее смех, она сама.
И ужасающее осознание, что я, возможно, никогда ее больше не увижу.
Я только что заполучил ее.
Блять, я еще даже не успел по-настоящему получить ее.
Мысль о том, что я могу потерять ее сейчас, до того, как она станет полностью моей, давит на грудь, не давая дышать.
Я прыгаю в машину, руки дрожат, когда я ищу ключи. Моя хватка неуверенная, дрожь в пальцах выдает панику, которую я не могу скрыть. Я еду быстрее, чем следует, шины визжат на мокром асфальте, когда я мчусь через Пондероза Спрингс, пытаясь восстановить каждый шаг, который мог сделать Окли, каждый темный угол, в который он мог затащить ее.
Страх внутри меня первобытен, необуздан – как дикое животное, бьющееся о стены клетки, отчаянно стремящееся к свободе. Я никогда не испытывал ничего подобного – этой удушающей смеси гнева, ужаса и беспомощности, настолько глубокой, что кажется, будто мои легкие наполняются свинцом и тянут меня на дно. Каждый вздох – борьба за то, чтобы остаться на поверхности.
Я врываюсь в трейлер Окли, и мне в лицо бьет зловоние прокисшего пива и гнили. Я срываю двери, опрокидываю столы, мои крики разрывают воздух, ее имя эхом отзывается в пустоте, не находя ответа.
Ничего.
Я мчусь в церковь Святого Гавриила, место, где все еще бродят наши призраки. Руки дрожат, когда я выламываю дверь и кричу в пустые, темные залы. Тишина удушающая, пустота поглощает каждый мой звук. Это тишина, которая преследует меня с детства, такая пустота, которая кажется вечной, как будто она всегда была здесь и ждала.
Все еще ничего.
Я еду.
И продолжаю ехать.
Два пропущенных звонка.
До этого я пропустил два ее звонка.
Мой чертов телефон разрядился, и теперь это кажется смертным приговором. Я снова и снова прокручиваю это в голове – мой экран потемнел, зарядное устройство осталось на кухонном столе, два звонка, на которые я не ответил.
Она нуждалась во мне, а меня не было рядом.
Я ударяю кулаком по рулю, удар сотрясает мою руку, разбивая костяшки пальцев.
— Блять!
Мой крик неровный, грубый, звук вырывается прямо из груди. Это не просто ярость – это сожаление, такое, которое съедает тебя изнутри.
Я не этого хотел.
Я не хотел, чтобы так все было.
Но чем дольше я жду, тем дольше Фи с Окли, и я даже не хочу думать о том, что он с ней делает. Мысли, мелькающие в моей голове, жестоки, неумолимы, и я ненавижу себя за каждую из них. Мое сердце сжимается, как в кулаке, с каждой секундой, с каждым неотвеченным звонком, с каждой пустой дорогой.
Я знаю, что должен злиться.
Я должен быть в ярости, в готовности оторвать Окли голову с плеч. Гнев всегда был моим первым инстинктом – острый, мгновенный, как спичка, ударяющаяся о кремний. Он всегда был со мной, – эта дикая, неконтролируемая сила, щит и оружие одновременно.
Но сейчас моя ярость похоронена заживо, задыхается под слоями гораздо более мрачных, жестоких эмоций.
Паника.
Страх сжимает меня изнутри, скручивает кишки, сдавливает грудь, и каждое дыхание будто вырывают из груди. Это отчаянное, мучительное чувство, которое поглощает все остальное.
Я уже молил Бога в своей жизни.
В детстве я падал на колени и умолял Бога о любви, безопасности, искуплении, пока мои колени не были в синяках и крови. Синие и фиолетовые следы, которые казались наказанием за спасение, которое так и не пришло. Я до сих пор чувствую их под кожей, как напоминание о каждой невыслушанной мольбе.
Я поклялся, что ни один человек, ни один Бог, ни одна сила в этом испорченном мире никогда больше не увидит меня на коленях. Ни в мольбе, ни в отчаянии, ни в той пустой, душераздирающей нужде, которая разрывает твое достоинство на куски и оставляет его разбросанным, как пепел на ветру.
Но ради нее?
Я бы преклонил колени.
Я бы ползал, как Прометей, прикованный к скале, каждый день терпя муки за украденный огонь, которого я никогда не должен был трогать. Я бы страдал, я бы истекал кровью, я бы молил Богов, от которых давно отрекся, только ради надежды, что с ней все в порядке.
И поэтому я не колеблюсь. Ни на секунду.
Я вываливаюсь из машины, как только она резко тормозит, ноги едва держат меня, когда я поднимаюсь по мраморным ступеням. Грудь горит, болит от неугасаемого огня, который прожигает меня насквозь, угрожая поглотить все на своем пути.
  
Дверь открывается с глухим стуком, который раздается эхом по всему дому, отчаянным, мучительным звуком.
Я врываюсь в гостиную, даже не замечая нескольких человек, собравшихся там. Их лица сливаются в одно, на чертах, на которых я не могу сосредоточиться, отчетливо читается беспокойство, я слышу голоса, зовущие меня, но не могу их разобрать.