Гнев изгнанника (ЛП)

Приятно снова быть в центре внимания благодаря тому, что я действительно люблю, даже если для некоторых это всего лишь глупая маленькая головоломка. Звук последних нескольких деталей звенит в ушах, тепло распространяется по груди, когда я протягиваю собранный кубик Рубика пьяной толпе.
— Может, тебе нужно больше практиковаться, чтобы широко раскрывать рот, — я ухмыляюсь и бросаю кубик парню из братства, который не смог меня победить. — Говорят, это помогает.
  
Даррен – не совсем уверена, что его зовут именно так, но ладно – неуклюже ловит кубик и прижимает его к груди.
— Это твоя специальность, да? Даешь уроки? — он приподнимает бровь, вытирая пиво с губ, и ухмыляется.
— О, сексизм. Как оригинально, Даррен, — отвечаю я, прерывая его друзей, которые хохочут как гиены над моей подколкой.
— Деррик, — поправляет он, в голосе слышится раздражение, как будто я обязана знать его имя. — Но это же правда. Мы все знаем, как легко заставить лисичку раздвинуть свои ноги.
Я закатываю глаза так сильно, что мне кажется, будто мне придется ударить себя по лбу, чтобы они вернулись на место. Этот пресловутый двойной стандарт – такая утомительная тема для разговора. Повсюду полно парней, которые ходят и верят, что они владеют телами других людей, будто у них, блять, есть право решать, что нам с ними делать.
Право мужчин на владение вагинами – это эпидемия, и я лично считаю, что единственное лекарство от нее – кастрировать всех шовинистических свиней.
— Кто-нибудь, вызовите священника! Девушке нравится заниматься сексом, боже мой, срочно сжечь ее на костре! — драматично говорю я, уходя от этой беседы. — Бла-бла-бла. В следующий раз забудь про свою мизогинию. Это скучно до невозможности.
Поворачиваясь на каблуках спиной к Даррену, я слышу, как он кричит мне вслед:
— Иди на хер, Фи!
— У тебя слишком маленький член, чтобы делать мне такие предложения, — кричу я в ответ. Я показываю ему средний палец, зная, что он подожмет свой метафорический хвост и убежит, чтобы залечить свое уязвленное самолюбие, пока его друзья-придурки будут зализывать ему раны.
Избегая пылающего костра и людей, толпящихся вокруг него, я пробираюсь к одному из покрытых мхом бревен, разбросанных по земле в лесу. Ускользая из эпицентра вечеринки, я достаю из кармана пачку спичек Lucky Strike и вытаскиваю заранее скрученный косяк из лифчика, прежде чем сесть на остатки ранее высокого дерева, которые теперь служат скамейкой для пьяных подростков.
Прислонившись к дереву за спиной, я зажигаю спичку и подношу ее к концу косяка, глубоко вдыхая, когда кончик загорается. Я хватаю края капюшона и сбрасываю его с головы, когда землистый вкус наполняет мои легкие, и знакомое спокойствие окутывает меня.
Вращая пачку спичек в пальцах, я улыбаюсь, вспоминая, как в первый раз украла их из папиного тайника и он поймал меня с поличным. Он не рассердился, только рассмеялся и сказал, чтобы в следующий раз я просто попросила.
Марихуана заполняет мою голову, и я начинаю медленно терять чувствительность, наблюдая за людьми вокруг. Лес, окружающий вечеринку, превращается в размытое пятно движения и цвета. Тела раскачиваются в такт, танцуют, вырисовываясь на фоне оранжевого пламени костра. Некоторые пьют из бочонка, другие сидят вокруг костра, а третьи собрались небольшими группками у края леса, все смеются, пьют и не думают ни о чем, кроме этого момента.
Чистое человеческое общение.
Единственное, что у меня было за последние четыре года, – это наблюдать за тем, как общаются между собой другие.
Я сплю с парнями, чтобы сбросить напряжение. Это только физическая близость. Я провожу время с семьей и друзьями, но всегда поверхностно.
Сегодня я сбежала не для того, чтобы накуриться или сотворить что-нибудь безумное. Я сбежала ради этого.
Чтобы сидеть как тихий зритель и смотреть, как другие делятся тем, чего у меня больше нет. Попытка заполнить черную дыру в груди, вызванную моим саморазрушением.
Запертая в четырех стенах, я слишком погрузилась в свои мысли, и это место? Это темная пещера с кошмарными воспоминаниями, которые удерживают меня в плену.
В моей комнате было слишком тихо. Мне нужен был шум жизни, чтобы заглушить крики.
Когда мой мир затихает, монстр в моей голове просыпается с воем воспоминаний. Его когти вырываются наружу, чтобы растерзать и разорвать то немногое, что осталось от моей души. Они кричат в пустоту, болезненно напоминая мне.
Ты совсем одна. Ты сама это с собой сделала.
Сейчас, когда я смотрю, как мир вращается, а я неподвижно сижу, я готова признаться, что скучаю по чувству принадлежности.
Принадлежности кому-то, чему-то, чему угодно.
Раньше я его испытывала. Я была связана, скована с моей семьей, как глубокие корни старого дуба.
Колдуэллы. Хоторны. Пирсоны. Ван Дорены.
Они были моим домом, пока я не изгнала себя.
Эти люди воспитали меня. Совместные усилия четырех семей, которые решили заботиться о детях друг друга. Они были фундаментом, на котором я строила свою жизнь.
Каждое лето в детстве я проводила в одном из многочисленных загородных домов Тэтчера и Лиры Пирсон. Несмотря на то, что у них самих не было детей, они бесконечно любили нас с самого нашего рождения. Тэтчер научил Андромеду играть на пианино, и я наблюдала, как благодаря этому с годами она стала в тайне его любимицей. Сайлас Хоторн был моим главным соперником в шахматах с тех пор, как я начала в них играть, а Брайар Колдуэлл однажды держала меня за руку, когда мне наложили пятнадцать швов на колено после того, как я попробовала покататься на скейтборде, а мама не смогла меня подстраховать.
Друзья детства моего отца и их жены не связаны ни каплей крови, но они для нас дяди и тети, а их дети – больше наши братья и сестры, чем просто друзья. За годы из восьми человек образовалась компания из семнадцати, что доказывает, что нерушимые узы, которые они создали, выдержали испытание временем и перешли по наследству.
Я никогда раньше не чувствовала себя такой одинокой. Я могла бы вечно наслаждаться их радушными объятиями.
Вместо этого я закрыла перед ними дверь.
— Копы! Гребаные копы!
Я открываю глаза и слышу крики вдали. Между деревьями мелькают синие и красные огни, а вокруг раздается хаос голосов. Люди бегут во всех направлениях, бросая свои напитки и скрываясь в лесу.
Если бы звук надвигающейся катастрофы не гремел в моих ушах, я бы закатила глаза и застонала, проклиная карму. Если я собираюсь застрять в Пондероза Спрингс еще как минимум на год, мне бы не хотелось еще больше его усложнять.
Как, например, оказаться в тюремной камере, откуда меня заберет отец, когда я должна была сидеть дома.
Я знаю, что не смогу добежать до моего мотоцикла, если не хочу угодить прямо в руки полицейским. Мне придется подождать, прежде чем уехать, но где, блять, мне спрятаться?
Черт, блять, дерьмо.
Пронзительные лучи фонарей прорезают густой лес, полиция приближается, приказывая людям стоять смирно. Адреналин хлещет по моему телу, заглушая все звуки, кроме бешеного стука моего сердца.
Я быстро встаю, тушу косяк и прячу его в карман, а затем перепрыгиваю через бревно, на котором сидела. Не задумываясь, куда бежать, я устремляюсь в черный лес напротив полицейских, молча моля лесную Богиню, чтобы я не заблудилась.
Я пробираюсь между деревьями, ветки бьют меня по лицу и рукам, пока я бегу слепо в темноту. Подошвы моих кед Converse шлепают по влажной земле, я пытаюсь ориентироваться по лучам лунного света, чтобы не споткнуться.
  
Когда восходит солнце, лес Пондероза Спрингс становится невероятно красивым. Он наполняется звуками жизни: нежными песнями воробьев, разносимыми морским бризом, шелестом хвои и калейдоскопом лучей солнца, пробивающихся сквозь кроны деревьев.
Но ночью это лабиринт иллюзий. Место, где царит страх.
Каждая тень скользит по коже, совы ухают в темноте, предупреждая об опасности. Даже у почвы под ногами, кажется, вырастают зубы, чтобы проглотить тебя целиком. Как бы хорошо вы ни знали этот лес, этого всегда будет недостаточно.