Гнев изгнанника (ЛП)

— Не успел, потому что появился Джуд, — бормочет Фи.
— Хорошо.
Полагаю, это самое близкое к «спасибо», что я когда-либо услышу от Рука Ван Дорена.
Я смотрю, как он обнимает ее, его крупная фигура закрывает ее от моего взгляда, и предполагаю, что они обсуждают что-то между собой. Не то чтобы мне было это интересно. Я сделал свое дело на сегодня.
Униженный, как ребенок, пойманный за школьной дракой, я закатываю глаза и ухожу прочь. Я прислоняюсь спиной к ближайшему дереву, и сигарета сама ложится между пальцами, прежде чем я зажигаю ее.
  
В мире не хватит никотина с ментолом, чтобы помочь мне пережить эту ночь.
Я делаю долгую затяжку, позволяя дыму опуститься глубоко в груди и прожечь меня насквозь.
Я убил человека. Я убил человека и не жалею об этом.
Я даже не знал его имени, но кровь, которая когда-то текла в его венах, касалась его сердца, все еще на моих руках, окрашивая суставы пальцев, не смываемая дождем.
Нет чувства вины. Нет ужаса. Нет паники.
Я спокоен.
Как будто та часть меня – та, которую мне передал отец, та, с которой я так долго боролся – наконец-то нашла свое место.
Она укоренилась глубоко в той густой обсидиановой грязи, которая всегда была внутри меня. Ожидая, пока я перестану притворяться, что я кто-то больше, чем есть на самом деле. Она пульсирует прямо под поверхностью, живая, и ощущает себя как дома в темноте, которая была мне дана с детства.
Я сделал это не для того, чтобы получить благодарность от Фи. От Рука. От кого-либо из них.
Я сделал это, потому что частично виноват в том, что она стала всем, что я так ненавижу.
И это сломало что-то внутри меня.
Эта первобытная, уродливая вещь, то, чего я боюсь больше всего, прорвала металлические решетки, которые должны были сдерживать ее. Она вылезла с жадным аппетитом к жестокости, и самое страшное – это не то, что я сейчас чувствую необычное спокойствие.
Самое страшное, что я не знаю, смогу ли я когда-нибудь загнать ее обратно в клетку.
— Есть еще одна?
Голос Алистера возвращает меня в настоящее. Он проходит сквозь туман дыма, как призрак, и останавливается прямо передо мной. Он кивает головой в сторону пачки сигарет в моей руке, тени играют на суровых чертах его лица.
Если этот мужик попытается отчитать меня за то, что мы кровные родственники, я врежу ему.
Я бросаю ему пачку и он без труда ловит ее. Он зажигает сигарету с привычной легкостью, делает затяжку и смотрит на меня сквозь дым.
— Курение тебя убьет, ты ведь понимаешь? — бормочет он, говоря сквозь облако дыма.
— Да, — выдыхаю я. — Поэтому я дал тебе одну сигарету.
Алистер Колдуэлл известен своим гневом, поэтому я ожидаю от него какой-то злобной реакции, но вместо этого получаю противоположное.
Уголки его рта дергаются, из горла раздается тихое хихиканье. Я бы принял это за гнев, но блеск в его глазах скорее похож на одобрение.
Было время, когда я бы умер за его одобрение. Прошел бы по раскаленным углям за малейший признак внимания.
Он тяжело вздыхает, проводя усталой рукой по бороде.
— Ты в порядке?
Я фыркаю, когда наши взгляды встречаются.
— Засунь свою заботу себе в задницу, Колдуэлл.
Говорят, кровь гуще воды. Если это правда, то почему я чувствую большую связь с каплями дождя, падающими на мою кожу, чем с человеком, стоящим прямо передо мной?
— Еще недостаточно потерян? — рычит Алистер, кивая подбородком на мою обнаженную грудь, его глаза скользят по медальону, висящему на моей шее.
Хлопок наполняет мое горло, рот пересыхает, когда я пытаюсь сглотнуть.
Прошло много лет с тех пор, как мы стояли так близко, как обменивались чем-то похожим на разговор.
Тогда мне было семь, и я встретился с ним в коридоре нашего дома. Он вышел из кабинета моего отца, еще до того, как тот начал издеваться надо мной, и я, наверное, выглядел как любой другой ребенок, с широко раскрытыми глазами и невинным выражением лица.
Он присел на корточки и без слов встретился со мной взглядом. Мы просто смотрели друг на друга, два незнакомца, которые не должны были пересекаться.
И тогда, в тот момент, он снял с шеи медальон – золотой медальон с надписью «Один билет, на паром доя Стикса» – и вложил его в мои маленькие ладошки.
Я помню, как смотрел на него в замешательстве, а потом спросил:
— Это деньги?
А он ответил:
— Вроде того. Это купит тебе дорогу домой. Если ты когда-нибудь заблудишься.
И вот теперь, снова стоя здесь с ним, с тем же медальоном, холодным на коже, я чувствую, как горечь подступает к горлу. Слово «дом» впивается в живот, как нож. Я сжимаю челюсть, напрягая мышцы шеи, и с трудом выдавливаю из себя слова, голос мой низкий, острый, как бритва.
— У меня никогда не было дома, по дороге к которому можно заблудиться.
Глава 18
Поэт
Фи
14 сентября
Внутри меня есть кладбище – место, где умирают секреты. И сегодня ночью я похоронила еще несколько.
Каждая ложь, которую я наговорила Норе, Атласу и Рейну, оставила после себя новый надгробный камень.
Я не могла рассказать им правду о том, что произошло сегодня ночью.
Сразу за моим кованым балконом остатки ночи упорно цепляются за горизонт. Задний двор раскинулся к Тихому океану, небо меняет цвет с глубокого индиго на приглушенный синий, мерцая под первыми лучами рассвета.
Я продолжаю повторять себе, что ложь была ради их же блага.
Им не нужно было в это все ввязываться, но, честно говоря, я даже не знаю, как все это им объяснить. С чего начать? С убийства? С секса? С ужаса на лице отца, когда он меня увидел?
Еще одна могила на кладбище моих секретов лучше любой из этих правд.
Наступает рассвет, медленно срывая с ночи покров, но звезды не хотят сдаваться. Они задерживаются, как призраки, отказываясь исчезать. Они затаили дыхание, ожидая встречи с солнцем.
Мир дает мне шанс начать все с нового листа.
Но, как и звезды, я еще не готова сдаться. Пока нет.
Не раньше, чем я выкину из головы один вопрос.
Зачем Джуд Синклер убил кого-то ради меня?
Я думала только об этом, когда отец проверял меня, ругал за мою опрометчивость, больше беспокоясь о моей безопасности, чем о том, что я позвонила ему, чтобы избавиться от трупа. Я всегда знала о репутации своего отца и дядей. Я знаю, что это не первый труп, от которого они избавились.
Любопытство по поводу его мотивов мучило меня так сильно, что я даже не была шокирована спокойствием мамы. Ее безмятежное поведение, когда она вошла в ванную час назад, отсутствие вопросов или обвинений, должно было бы меня беспокоить.
Но не беспокоило.
Мы сидели в тишине, пока она стояла на коленях на полу рядом с ванной, а мои мысли были поглощены Джудом, и ее руки осторожно мыли мне волосы, как она всегда это делала, когда я была маленькой.
Я надеялась, что этого будет достаточно, чтобы я смогла заснуть, но я все еще бодрствую, глаза жжет, а морской бриз охлаждает кожу.
Я откидываюсь на подушки L-образного дивана и плотнее укутываюсь в вязаное одеяло. Над головой с потолка свисают гирлянды и светящиеся в темноте планеты, рассыпая мягкий, тусклый свет.
Косяк между пальцами горит ровным пламенем, я бросаю зажигалку в выдолбленную книгу на квадратном столике – произведение сэра Артура Конан Дойла теперь превратилось в мой тайник.
  
— Это глупо.
Я резко выпрямляюсь, поворачиваю голову и смотрю на деревянную перегородку, украшенную темно-зеленым плющом и крошечными желтыми огоньками. Я опускаю взгляд на косяк в руке, гадая, не подмешали ли в траву чего-нибудь, потому что она, кажется, только что меня оскорбила.
И потом я вспоминаю.