Гнев изгнанника (ЛП)

Не пытаясь сдержать смех, я ухожу, пробираясь сквозь толпу людей. Пульсирующая музыка и смех гудят в ушах, пока я иду по ряду дверей на нижнем этаже, считая номера комнат.
9… 10… 11… 12…
Что-то липкое мочит мне грудь, и я тихо вдыхаю, глядя на свою промокшую футболку. Пиво стекает по моему обнаженному животу, прилипая к золотому пирсингу в пупке.
— Ты чертовски хорошо выглядишь мокрой, Черри.
  
Паника нарастает в моем горле, во рту собирается слюна, как будто я жевала монеты. Каждая капля крови, текущая по моим венам, становится ледяной.
— Не называй меня так, блять, — я скрежещу зубами, проводя рукой по передней части футболки, пытаясь стряхнуть пиво.
Окли хохочет, откидывая голову назад. Этот смех живет в моих кошмарах, зловещий и пустой. Боюсь, сколько бы времени ни прошло, я никогда не забуду этот звук.
— Я имею право так тебя называть. Ты – моя, — он натягивает отвратительную ухмылку, как знак отличия, руки засунуты в передние карманы синих джинсов, он наклоняется близко к моему лицу. — Эта сладкая вишенка. Я все еще чувствую ее на своем язычке.
Его отвратительное дыхание скользит по моему лицу, желчь поднимается из желудка. Я с трудом глотаю, сдерживая рвотный позыв. Натягивая невозмутимую улыбку, я медленно смотрю на него с отвращением.
Ветер поднимает несколько прядей жирных каштановых волос, завязанных в пучок. Его белые зубы мелькают из-за губ, когда он ухмыляется, а за его мутными глазами скрываются секреты, известные только нам.
Окли Уикс многое у меня украл, но он никогда не получит привилегии увидеть, как я сломаюсь.
Никогда.
— Надеюсь, тебе понравилось. Это единственный мой вкус, который ты когда-нибудь почувствуешь.
Я делаю шаг в сторону, пытаясь обойти его, чтобы забрать Атласа и уйти, но он преграждает мне путь.
Покачав головой, он щелкает языком и ухмыляется мне.
— Не так быстро. Я еще не закончил, Фи. Как поживает наша лисичка? Ты держала свой красивый ротик на замке?
Мой желудок скручивает, рвота подступает к горлу, когда гнев физически проявляется в моих внутренностях.
Я знаю, как играть с ним в эту игру. Это извращенная, испорченная игра, в которой нет победителей. Это не первый раз, когда я сталкиваюсь с ним после той ночи на Хэллоуин, и точно не последний.
Я натягиваю холодную улыбку, мой голос острый, как нож.
— И опозорить себя? Ты идиот, если думаешь, что я скажу кому-нибудь, что меня трахнул ничтожный наркоторговец.
— Следи за языком, сучка.
— Или что?
Его глаза сужаются, он делает шаг ко мне.
Я молча умоляю его прикоснуться ко мне. Хочу, чтобы он, блять, дал мне повод убить его на глазах у всех. Добавить его в список душ, украденных «Шепотом Сосен».
Меня поразило яркое представление, как я вдавливаю его лицо во вращающееся колесо мотоцикла. Я ясно вижу, как из меня вырывается маниакальный смех, когда горячая резина сдирает с него кожу. Я не ослаблю хватку, пока его тело не станет безжизненным и я не буду уверена, что его сердце перестало биться.
Он бы медленно умирал, а когда начал бы просить о пощаде, я бы наклонилась к нему и сказала:
— Будь хорошим мальчиком. Скоро все закончится.
Окли поднимает руку, и когда он открывает рот, рядом с нами открывается дверь.
— Единственное, что я люблю больше, чем секс втроем, – это разбивать тебе череп, отброс. Тронь ее, и я воплощу это в реальность.
Мое желание вывернуть свой желудок ничуть не пропадает, когда Окли опускает руку. Я балансирую на грани того, чтобы выблевать все на него. Что, если подумать, не было бы самым худшим, что могло бы случиться.
— Я как раз уходил, Колдуэлл. Не нужно так нервничать, — он кивает в мою сторону. — Правда, Фи?
Когда я поворачиваю голову, мой взгляд сталкивается со взглядом моего лучшего друга. Мышцы его квадратной челюсти дергаются, брови поднимаются в безмолвном вопросе. Я впиваюсь зубами в язык и слегка киваю ему.
Напряжение в его плечах не спадает, но я вижу, как его пальцы разжимаются из сжатых кулаков. Он скрещивает руки на обнаженной груди и поворачивается вбок, пропуская меня в номер.
В этом мире мало людей, которые знают меня лучше, чем он. В моем полном молчании он слышит меня, и думаю, что даже если бы я ослепла, я все равно смогла бы его увидеть.
Атлас Колдуэлл – мой человек. У каждого в этой семье есть своя родственная душа, и он – моя.
Не бросая на Окли ни взгляда и не утруждая себя прощальным ударом, я скольжу в комнату.
— Если не хочешь прокатиться на моем члене или подбирать свои зубы с пола, то, блять, убирайся отсюда.
Я не уверена, ответил он или ушел; единственный звук, который я слышу, – это стук моих ботинок по грязному коричневому ковру. Я едва замечаю девушку и парня, все еще прижавшихся к грязной кровати, когда практически бегом пробегаю мимо них.
Дверь ванной комнаты с грохотом захлопывается, когда я закрываю ее, прежде чем мои колени ударяются о грязный линолеум. Мое тело сотрясают мучительные спазмы, и я с силой опустошаю содержимое желудка.
Вся моя злость вырывается из моего тела в унитаз. Что довольно опасно, когда я нахожусь в общественном месте. Моя злость дает мне опору, и без нее я падаю в свободное падение.
Гнев я могу использовать как щит.
Сейчас он плавает в отвратительном унитазе, а я беззащитна.
Кости болят, когда я прижимаюсь к холодной стене ванны. Пот капает с волос, я пытаюсь отдышаться. Во рту все еще остался кислый привкус рвоты, боже, как же мне сейчас нужна зубная щетка.
Это происходит не каждый раз, когда я вижу Окли, но последние несколько встреч доводили меня вот до такого состояния.
Снаружи я могу притворяться. С помощью язвительных замечаний и натянутых улыбок я могу делать вид, что его поступки не преследуют меня. Если я позволю ему увидеть, насколько я разрушена, он победит. Я отказываюсь давать ему над собой такую власть.
Но под поверхностью таится такая сильная ненависть, что она окрасила мое сердце в цвет пролитых чернил. Из-за него мир никогда больше не будет таким красочным. Чудо, надежда, любовь. Все это теперь испорчено. Эти оттенки больше не существуют в моей палитре.
Я склоняю голову вбок, и мой взгляд останавливается на чем-то в тусклом, мерцающем свете ванной мотеля. Линии неаккуратного почерка змеятся по пожелтевшим обоям, наполовину скрытым многолетней грязью.
Заселился в кладбище – в мрак и покой,
Где людей поглощают без следа, с головой.
Зубы вонзает в уставших, как в плоть,
Тем, кто устал – уже не помочь.
Я – лишь имя, забытое где-то в пути,
Мальчик, которого бросили гнить.
Вырван из жизни, что знал наизусть,
В ней не осталось ни дома, ни чувств.
Гость идеальный в отель тишины –
Никто не вспомнит, не спросит: «Где ты?».
Заселился на ночь.
Останусь на век.
На плите напишут:
«Комната 13. Здесь покоится человек».
– Э.
Слова впитываются в обои, тихое признание, вырезанное дрожащими, отчаянными штрихами. Я протягиваю руку, проводя пальцами по неровному шрифту, чувствуя, будто касаюсь призрака того, кто их написал. В этой грязной, забытой ванной их боль перекликается с моей, родственная душа, похороненная в стенах этого места.
Осторожно, медленно и аккуратно я начинаю отклеивать обои, как будто слишком быстрое движение может разорвать хрупкую связь между нами. Бумага отрывается, я складываю клочок и прячу его в карман, как секрет. Это знак солидарности, связь с душой, такой же потерянной, как моя.
  
— Хочешь поговорить?
Голос Атласа вырывает меня из оцепенения, и я бросаю на него взгляд. Он стоит, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки, на его лице смешаны беспокойство и терпение. Он изучает мое лицо, ища то, чего я не готова ему дать.