Курсант: Назад в СССР 14 (СИ)

Но тот не отступился.
— Миша! — позвал он громко.
Из темноты фары машины моргнули и тут же погасли. Михаил, водитель, видимо, дремал за рулём, но от крика встрепенулся и теперь вылез, сонный, взъерошенный.
— Посвети! — рявкнул Мещерский.
Михаил нехотя пошарил в багажнике, выудил оттуда старенький рыбацкий фонарь — советский, на тяжёлых батарейках — и, ворча себе под нос, включил. Луч прошил темноту, выхватив край турбазы и пригорок, уходящий в лес.
  
Я шёл впереди. Под ногами похрустывали еловые иглы и старые ветки. Лес сомкнулся надо мной, как огромная хищная пасть — глухой, чёрный, пропитанный сыростью и тенью.
И вдруг темнота стала ещё гуще — фонарь погас.
— Да чтоб тебя! — раздался приглушённый мат Михаила за моей спиной. Видно, фонарь закапризничал, и он теперь тряс его, пытаясь наладить.
Я замер.
Впереди, буквально в нескольких шагах, словно из самого леса вырос силуэт. Фигура. Несомненно — человек. Только… он не двигался. Стоял, как вкопанный. На плече — предмет, похожий на… Твою мать, это что? Топор? Ну да, точно он…
— Топор брось! — скомандовал я твёрдо, чуть пригнувшись.
Кочерга — наперевес, рука готова к удару.
Человек не шевельнулся. Просто стоял. И я чувствовал — он смотрит на меня, хотя глаза его скрывались в темноте. И было в этом невидимом взгляде что-то нечеловечески тупое и в то же время цепкое, как будто мне противостоит не разум, а инстинкт.
И тут фонарь вновь вспыхнул. Луч прорезал мрак и вырвал из тьмы лицо таинственного незнакомца.
Молодой неряшливый парень. Лет двадцать — двадцать пять. Лицо… пустое, будто у манекена, и испуганное одновременно. В глазах — ужас, как у собаки, которую били слишком часто. Он боялся меня. Боялся моего голоса. А кочерга в моих руках, признаться, выглядела убедительно.
На плече у него и вправду топор: ржавый, тяжёлый, с тупым лезвием.
— Да это ж Гришка! — вдруг воскликнул водитель, с облегчением засмеявшись. — Гришка Лазовский, дурачок местный. Он у нас по лесу бродит. Любит по ночам шастать. Гриня, ну ты даешь! Вот ты орать…
А я стоял и смотрел на топор. Дурачок — не дурачок, а штука в руке его опасная.
— Гавриил Захарыч! — крикнул шофёр, оборачиваясь. — Всё нормально, это Гришка опять на свой маршрут пошёл!
Из беседки донеслось оживлённое обсуждение. Смех, вздохи облегчения, перешёптывания:
— Гришка, ну ты и перепугал…
— Да я думал, всё, леший!
— Тьфу, дурак он, а не леший.
Напряжение спало. Кто-то засмеялся громче других, кто-то чокнулся в воздухе рюмками — за то, что всё обошлось.
А я стоял. Смотрел на Гришку. И что-то внутри не отпускало. Потому что этот взгляд… Так не смотрят просто дурачки. Так смотрят те, кто видел то, что другим лучше не знать.
— Ты чего орал? — спокойно спросил я у местного слабоумного.
Гришка что-то промычал в ответ, явно неосмысленно, но, уловив мой ровный тон, понял, что бить его кочергой я не собираюсь. Даже улыбнулся, поправил на плече свой ржавый топор и, не говоря больше ни слова, юркнул в чащу, исчез, будто растворился в темноте. Ну а я повернулся к столу.
— А вы смелый, Андрей Григорьевич, — восхищённо воскликнул Мещерский, протягивая мне рюмку, доверху наполненную. — Напугал нас этот Гришка!
— А чего он, простите, по лесу-то с топором бродит? — спросил я, принимая рюмку, но пить не торопясь.
— Кто ж его знает, — отозвался уже начальник милиции. — Уже не первый год замечаем его в лесу. Так-то он безобидный. Жалко парня. Семья-то приличная, Лазовские. Уважаемые люди у нас. Но… вот дал бог им сына.
— И что, насколько он слаб умом? — уточнил я.
Ответил мне сухонький мужичок в очках, носивший аккуратно подстриженные усы и щеточку бородки. По его ответу я понял: медик. Ну, а учитывая, какой контингент здесь собрался, можно предположить, что главврач, не меньше.
— У него классическая олигофрения. Стойкая умственная отсталость врождённого характера, — вещал «профессор». — Либо генетика дала, так сказать, сбой, либо внутриутробная патология. Судя по всему, степень умеренная. Развитие — как у ребёнка лет шести-восьми.
— Восьми? — переспросил я. — А разговаривать не умеет.
— Наш Гриша Лазовский умом не блещет, но говорить может, — заверила медицина, похрустывая грибочком. — Речь, конечно, бедная, логика примитивная. Но имеется.
— Ему бы подлечиться. Орал так, будто режут.
— Больные с подобным диагнозом, бывает, издают такие вот истошные вопли. Но, уверяю вас, Андрей Григорьевич, Лазовский-младший совсем не опасен, но и самостоятельной жизни не ведёт. Его семья о нем заботится.
— Так заботятся, что ночью в лес с топором отпускают?
Я покачал головой, а про себя подумал — странное место этот Нижний Лесовск. Люди пропадают, озеро темнеет ни с того, ни с сего, дурачок с топором по ночам шастает. И никто, вроде, не удивлён. Всё как будто в порядке вещей.
Окружающие, заметив мою настороженность, стали наперебой уверять:
— Да он добрейший парнишка, Андрей Григорьевич.
— С ребятишками в войнушку играет.
— На речке червей копает, рыбачкам помогает.
— Только бы дали удочку подержать да леща вытащить. На всё готов.
Тем временем застолье продолжалось. Тосты шли один за другим. Каждый считал своим долгом мне подлить, будто сговорились: споить москвича любой ценой. Я вежливо принимал, но больше налегал на закуску — жирную баранину, соленья, сёмгу, чтобы не окосеть. Пару раз и вовсе незаметно вылил рюмку под стол — в траву, как в воду.
Нет, трезвым оставаться не собирался, но голова должна быть относительно ясной. А вся эта чрезмерная местная радушность… слишком она уж настойчивая. И это меня слегка настораживало.
— Ну что! — хлопнул по столу Шамба. — Предлагаю в баньку! Дрова берёзовые, венички эвкалиптовые — с родины мне передали! Это вам не пихтой париться!
За столом зашевелились, загудели. Кто-то уже откровенно был не в кондиции и, махнув рукой, отказался. Мне, как почётному гостю, предложили идти первым. Мол, остальные подтянутся. Шамба лично вручил мне аккуратно свёрнутый вафельный халат, полотенце и мягкие, новенькие тапки.
— Для особых гостей, — подмигнул он. — Не для всех, но для вас — обязательно банный комплект найдется.
— А кто-то ещё пойдёт? — спросил я, бросив взгляд на весело гомонящую компанию.
Те хитро переглянулись, кто-то хмыкнул, кто-то отшутился. Я улыбнулся в ответ — как человек, которому будто бы внимание приятно, но доверять не спешит.
— Ну что ж, пойду, — сказал я, удовлетворенно хмыкнув.
В компании пьяных голых мужиков париться не люблю. А вот одному — самое то.
* * *
Баня стояла чуть в стороне, у опушки. Снаружи — добротное срубовое строение, пахнущее свежим деревом, дымком и лесной влагой. Внутри — тепло, полумрак, лампочка под сизым абажуром, легкий пар в воздухе.
Парилка — широкая, с мощной железной печкой из паровозной стали, наглухо забитой камнями. Полок — чистый, свежий. На нем уже расстелена белая простынка. В комнате отдыха — медвежья шкура, широкая деревянная лавка, стол со скатеркой, самовар электрический мельхиоровым пузом сверкает, низенький чайник с заваркой — из его носика тянуло мятой и еще какими-то травами. Всё в лучшем виде в ожидании дорогих гостей.
Оно и хорошо, всё-таки надо выдохнуть после лесного приключения. Я быстренько разделся, вошёл в парилку. Сел на горячий полок, немного попотел. Погрелся. Без фанатизма — пьянка и баня не очень совместимы, если не хочешь вреда для здоровья, знал я это хорошо. Но разогнать хмель слегка — не повредит.
Долго сидеть не стал, скоро вышел в комнату отдыха. И — замер. На лавке, укутанная в белоснежную простыню, сидела девушка.
  
Красивая. Молодая. Лицо — ясное, светлое. Волосы тёмные, чуть влажные. И улыбка — не дурашливая, не заигрывающая, а тихая, уверенная. И ее совершенно не смутил мой обнаженный вид.
— Здравствуйте, Андрей Григорьевич, — сказала она, будто знала, кто я, но судя по интонации, всё же видела меня впервые.