Девятый ключ (ЛП)

Да, все верно: в его гробу.
После этого брови допрашивающих поползли вверх, и в конечном счете было решено, что мистеру Бомонту необходимо на несколько дней лечь в психиатрическое отделение местной больницы на обследование. После такого, как понимаете, нам с Тэдом поневоле пришлось закруглиться с разговорами. Они с отцом уехали на скорой, а меня бесцеремонно запихнули в патрульную машину и в конце концов – когда копы снова обо мне вспомнили – отвезли домой.
  
Где вместо радушной встречи в кругу семьи мне устроили головомойку, которой я никогда в жизни не забуду.
Я не шучу. Энди был в ярости. Он кричал, что я должна была прямиком отправиться домой, переодеться и вернуться в школу и не имела права садиться к кому-то в машину, особенно если этот кто-то – богатый бизнесмен, которого я едва знаю.
Кроме того, я прогуляла школу, и неважно сколько раз напоминала, что а) вообще-то меня выгнали из школы, и б) я выполняла задание для школы (по крайней мере, согласно той версии, которой я придерживалась) – по сути дела, я предала всеобщее доверие. Меня посадили под домашний арест на неделю.
Говорю вам, этого почти хватило, чтобы я задумалась, не рассказать ли всю правду.
Почти. Но не совсем.
Я уже собиралась прокрасться наверх к себе в комнату – чтобы «подумать над своим поведением», – когда в гостиную зашел Балбес и мимоходом сообщил что, кстати говоря, в придачу ко всем моим грехам я сегодня утром ни с того ни с сего изо всех сил заехала ему кулаком в живот.
Само собой, он выдал совершеннейшую ложь, и я поспешила напомнить ему об этом: меня абсолютно неоправданно спровоцировали. Но Энди, который отказывался мириться с насилием, чем бы оно ни было вызвано, тут же наказал меня еще на одну неделю. Поскольку при этом наказание настигло и Балбеса – за плохие слова, заставившие меня его ударить, какими бы они ни были, – я не сильно возражала, но все же мне показалось, что это немного чересчур. В действительности, настолько чересчур, что когда Энди вышел из гостиной, мне срочно понадобилось присесть, чтобы прийти в себя после его гневной речи. Я никогда раньше не видела, чтобы он давал волю своей ярости – ну, по крайней мере, в отношении меня.
– Тебе в самом деле нужно было предупредить нас о том, куда ты поехала, – сказала мама, сев напротив меня и слегка озабоченно поглядев на диван, на который я опустилась. – Бедный отец Доминик с ума сошел от беспокойства.
– Извини, – печально ответила я, ковыряя пальцем остатки юбки. – В следующий раз я так и сделаю.
– Тем не менее офицер Грин сообщил нам, что ты оказалась очень полезной во время пожара. Так что мне кажется…
Я подняла на нее взгляд.
– Что тебе кажется?
– Ну, Энди не хотел рассказывать тебе об этом сейчас, но…
Мамуля вдруг встала – моя мама, которая однажды брала интервью у Ясира Арафата – и выскользнула из комнаты, видимо, чтобы проверить, не услышит ли ее Энди.
Я закатила глаза. Любовь. Иногда она делает людей глупцами.
Тут я вдруг заметила, что пока я числилась пропавшей, мама, которой в критические моменты всегда нужно куда-то девать нервную энергию, решила развесить на стене гостиной новые фотографии. Тут были и те, которых мне не доводилось раньше видеть. Я поднялась и подошла поближе, чтобы внимательно их рассмотреть.
На одной были мама с папой в день их свадьбы. Они спускались по ступеням суда, в котором расписывались, и друзья осыпали их рисом. Родители выглядели до невозможности молодыми и счастливыми. Странно было видеть этот снимок рядом с фотками со свадьбы мамы и Энди.
Но потом по соседству с фотографией папы и мамы я обнаружила снимок, который, судя по всему, был сделан на свадьбе Энди с его первой женой. Он больше напоминал студийный портрет. Скованный и немного смущенный Энди стоял рядом с очень худой, хипповатого вида девушкой с длинными прямыми волосами.
– Конечно, это она, – раздался голос за моим плечом.
– Боже, пап, да прекратишь ты когда-нибудь так делать? – обернувшись, прошипела я.
– У тебя большие проблемы, юная леди, – заявил отец. У него был сердитый взгляд. Ну, настолько сердитый, насколько может быть у парня в спортивных штанах. – О чем ты только думала?
– Я думала, как бы так сделать, чтобы люди могли без опаски протестовать против уничтожения природных ресурсов Северной Калифорнии всякими разными корпорациями, не переживая, что их запихнут в бочку для нефтепродуктов и закопают на три метра, – прошептала я.
– Не умничай, Сюзанна. Ты знаешь, о чем я. Тебя же могли убить!
– Ты говоришь прямо как он. – Закатив глаза, я посмотрела на портрет Энди.
– Правильно он тебя наказал, – строго ответил папа. – Он пытается преподать тебе урок. Твое поведение было безответственным и безрассудным. И тебе не следовало бить его парнишку.
– Балбеса? Ты что, шутишь?
Но я понимала, что отец абсолютно серьезен. И что этот спор мне не выиграть.
Поэтому перевела взгляд на фотографию Энди и его первой жены и угрюмо заметила:
– Знаешь, ты мог бы и рассказать о ней. Мне было бы гораздо проще.
– Я и сам не знал, – пожал плечами папа. – Пока сегодня днем не увидел, как твоя мама вешает фото на стену.
– Что значит – ты не знал? – сердито глянула я на него. – А к чему же тогда были все эти таинственные предостережения?
– Ну, мне было известно, что Бомонт не тот Рыжий, которого ты ищешь. Я тебе так и сказал.
– О, ты мне очень помог.
– Слушай, я не всеведущ. – Отец казался раздосадованным. – Я всего лишь мертвец.
До меня донесся звук шагов по деревянному полу.
– Мама идет, – сказала я. – Уходи!
И в кои-то веки папуля сделал, как я просила, так что когда мама вернулась в гостиную, я стояла перед увешанной фотографиями стеной с очень скромным видом – ну, по крайней мере для девушки, которая чуть не сгорела заживо.
– Смотри, – прошептала мамуля.
Я обернулась. В руках у нее был конверт. Ярко-розовый конверт, разрисованный маленькими сердечками и радугами, очень похожими на те, которыми всегда были усеяны письма, приходившие мне от Джины из Нью-Йорка.
– Энди хотел, чтобы я рассказала обо всем позже, – понизила голос мама, – когда твое наказание закончится. Но я не могу. Мне хочется, чтобы ты знала: я разговаривала с мамой Джины, и она согласилась отпустить Джину к нам на весенних каникулах в следующем месяце…
Я кинулась мамуле на шею, и она замолчала.
– Спасибо! – прокричала я.
– О, дорогая, всегда пожалуйста. – Мама обняла меня – хотя и несколько неуверенно, так как от меня по-прежнему несло рыбой. – Я же понимаю, как ты по ней скучаешь. И понимаю, как тяжело тебе было идти в новую школу и заводить новых друзей… и свыкаться со сводными братьями. Мы так тобой гордимся. – Она отстранилась. Было видно, что ей не хотелось разрывать объятия, но я была чересчур грязной даже для родной матери. – Ну во всяком случае, гордились до сегодня.
Я опустила глаза на конверт, который мне протягивала мама. Джина писала чудесные письма. Я с нетерпением ждала того момента, когда поднимусь к себе и прочитаю его. Вот только… Вот только одна вещь по-прежнему не давала мне покоя.
Я оглянулась на портрет Энди и его первой жены.
– Я смотрю, ты повесила новые фотки.
Мама проследила за моим взглядом.
– А, да. Это помогло мне отвлечься, пока мы ждали новостей. Почему бы тебе не подняться наверх и не привести себя в порядок? Энди делает на ужин маленькие пиццы.
– Его первая жена, – начала я, не сводя глаз со снимка. – Мама Балбеса – то есть Брэда. Она умерла, да?
  
– Ага, несколько лет назад.
– А от чего?
– Рак яичников. Дорогая, не бросай эту одежду где попало, хорошо? Она вся в саже. Погляди, теперь мои новые чехлы от «Поттери Барн» в черных пятнах.
Я не сводила глаз с фотографии.
– Она… – Я старательно подбирала слова. – Она лежала в коме или что-то вроде того?
Мама оторвалась от стягивания чехла с кресла, где я перед этим посидела.