Демонология Сангомара. Наследие вампиров

Мимо охотника Хорда, лежащего за бочками, пробежал его маленький сын, пытаясь укрыться под навесом. Хорд еще извивался, бился в судорогах, которые всегда сопровождают обращение, когда увидел, как его сына настиг рыжеволосый молодой всадник. Сверкнуло копье — и мальчик, не добежав, упал ничком, пронзенный.
Леонард усмехнулся. Весь его страх испарился, когда он понял, что отец был прав: поселение оказалось беззащитным перед стремительным натиском конницы.
Хорд взвыл, закричал уже нечеловечьим голосом. Поднявшись, он показался из-за бочек. Его не до конца обратившиеся снежно-белые зубы уже были что кинжалы, когти — что мечи. Глазища у него горели желтыми фонарями, а морда, еще где-то лысая, исходила слюной. Леонард обернулся, увидел угрозу. Испугавшись, он застыл в седле, совершенно позабыв обо всех уроках учителя Адда. Вся его мнимая самоуверенность испарилась перед этой лютой ненавистью, с которой глядел на него огромный волк. Хорд скакнул на него с места, одним прыжком настиг его коня, подрал ему в кровь бока. Зубища его страшно защелкали в воздухе, пока он силился добраться до опешившего конника.
Когда лошадь упала наземь, Лео выскользнул из седла и помчался что есть сил. Спиной он чувствовал горячее дыхание зверя. Изогнувшись, оборотень побежал следом, рыча. Но тут же ощутил резкий укол в бок. Копье пробило его насквозь. Не допрыгнув до убийцы своего маленького сына, Хорд, сын Бруно, отлетел за изгородь. Из раны захлестала кровь, но спустя миг он вновь был на ногах: трясущийся, смертельно раненный, но бешеный. Он был готов убивать всех на своем пути, пока не испустит дух.
Взором он нашел седовласого всадника, который помешал ему.
Взвыв, Хорд скакнул к воину, который уже спешился, лишенный копья. Однако тот оказался быстрее. Он ловко извернулся от атаки, а рука его неумолимо взмахнула мечом. Пролетев мимо, оборотень упал на землю — и уже не встал. Ему глубоко рассекли бок, так силен был седовласый воин, так стремителен. Кровь волка окропила холодную грязную землю. В предсмертных судорогах Хорд, на теле которого еще виднелись голые проплешины, втянул воздух. Желтые глаза закрылись — и он последовал за своими детьми, братьями и отцом во тьму.
— Спасибо, отец, — произнес перепуганный Лео, к которому начинали возвращаться его самоуверенность и тщеславие.
Однако подоспевший на выручку Филипп ничего не ответил. Он только взглянул на сына холодным взором, в котором умело укрылось разочарование. Затем, вытащив из бока павшего огромного волка копье, он поспешил в глубь поселения, где его воины добивали оставшихся оборотней.
Все закончилось очень быстро.
Малых детей, как и женщин, стариков и мужчин, закололи до того, как многие из них обратились. Некоторые успели укрыться в жилищах. Но в конце концов все пали под сплоченным натиском копий и мечей. Со стороны отрядов графа Тастемара погибло всего десять гвардейцев — ничтожно малое количество по сравнению с двумя сотнями оборотней.
Когда солнце поднялось над восточными холмами, тихая смерть уже обосновалась в поселении. Меж домов лежали горы трупов. Густую звериную шерсть трепал налетевший осенний ветер, который также гнал по небу черную тучу. Не ушел никто: открытая местность давала хороший обзор; копья, мечи, стрелы настигали беглецов до того, как те успевали скрыться.
— Милорд, что делать с телами? — спросил Жель Рэ.
— Сжечь, — мрачно ответил Филипп, ощупывая глазами каждого убитого. — Вместе с деревней.
Рыцарю еще не доводилось лицезреть вервольфов воочию, поэтому на полуобращенных мертвецов он глядел в суеверном ужасе. Эти искаженные лица, когда глаза еще человечьи, а нос и пасть уже звериные; эти вывернутые наружу конечности, будто человека поломало в нескольких местах; эти нагие женщины, странно изогнутые, — их побоялся бы коснуться даже отъявленный мерзавец… Сэр Жель Рэ кивнул, затем передал приказ графа дальше, а сам же вернулся к своему умирающему коню, чтобы выразить почтение: он не позволил оборотню добраться до своего седока, бил копытами, кусался. Животное хрипело, пытаясь поднять мощную шею, но силы его были на исходе…
 
* * *
Спустя еще четыре дня
Вороньим пером Уильям почесал себе нос, затем поглядел сквозь неплотно задвинутые шторы на мрачный осенний Брасо-Дэнто. Отобранные письма были почти готовы, поэтому он раздумывал, чем займется дальше. А пока перед ним покоился большой, прошитый уже пожелтевшими нитями журнал, куда он сейчас вписывал сведения по проездным сборам из поселений.
Чуткий слух уловил любимые шажки: осторожные, легкие, будто парящие. Тяжелые дубовые двери отворились, и в проеме возникла Йева. Уильяму показалось, что в кабинете стало гораздо светлее от сияющего вида графской дочери, от ее медной копны волос.
— Прекращай здесь сидеть, пойдем прогуляемся, пока погода не так плоха.
Ее изящные белые ручки обвили шею Уильяма, и она поцеловала его в щеку.
— Погоди, мне еще немного осталось. Не годится бросать работу на половине.
— Говоришь как отец, — шутливо проворчала она. — А бросать женщину посреди ночи, чтобы разобрать письма, которыми можно было бы заняться утром, — годится?
— Да, — весело оскалился Уильям.
— А называть меня спросонья Вериателью? — В глазах Йевы мелькнула обида.
— Извини, она мне приснилась, снова.
— Я так и поняла…
Посреди ночи графскую дочь разбудило невнятное бормотание. Поначалу она вслушивалась в этот странный шепот, который издавал Уилл, лежа рядом под одеялом, но, ничего не разобрав, принялась будить его. Приоткрыв глаза, он неожиданно поглядел на Йеву с такой нежностью и любовью, что сердце ее сразу же затрепетало, как у птички. Никто и никогда на нее так не смотрел… Однако стоило ей услышать имя демоницы, как улыбка ее погасла. А затем затуманенный взгляд Уильяма прояснился, выражение лица поменялось, и он очнулся от навеянной дремоты, взглянув на Йеву привычным, своим чистым взором — будто сердце его никогда ее и не любило.
— Жаль, что у Брасо негде уединиться… Я уже соскучился по Вериателюшке. Дай мне дописать письма, я же обещал твоему отцу, а после прогуляемся. — Уильям тяжело вздохнул, вырвав ее из мрачных дум.
Йева молча убрала руки с его шеи, поджала губки, а затем и вовсе чинно удалилась из кабинета. Уильям еще не был искушен жизнью, поэтому не ведал ни про женскую ревность, ни про обидчивость. Он так и не понял, что только что задел ее лучшие чувства. Невдомек ему было, что его странная чистая любовь к демонице вызывала у графской дочери никак не понимание, а раздражение.
Именно поэтому как ни в чем не бывало он вновь окунулся с головой в изношенный журнал, старательно перенося данные из отчета. Мыслями он был в зале, в том дне, когда оборотни стояли напротив графа Тастемара, нагло, пренебрежительно выказывая свое неуважение. Все ли прошло как должно?
Будто отвечая, за окном пропел серебряный рожок.
Уильям подошел к окну. В хозяйственный двор въехали два всадника, укрывшись от хлещущего ливня капюшонами. Арочные металлические двери отворились, и граф с сыном проследовали внутрь замка. Уильям как раз закончил работу, поэтому быстренько задвинул кресло, прибрал на столе и заторопился по ступеням вниз, в холл. Йева была уже там и пыталась обнять отца, а тот, промокший насквозь, ласково отодвинул ее от себя, чтобы не намочить, и аккуратно поцеловал в лоб.
— Ну как, отец? У вас все хорошо? — с придыханием спросила Йева, уже обнимая брата.
— Да, поселение Бруно пало, — отчеканил Филипп, впрочем, голос его был привычно спокоен и холоден.
— Всех перебили! Всех до единого! — жарко возвестил Леонард, целуя ее в щеки, лоб и нос. — Жаль, моему Рирсуинсорсиану не удалось напиться крови — но я переломил два копья!
— Они и правда были так страшны? — спросила Йева.
— Ростом по холку моему коню! Бедному Луниаласу подрали бока, но он жив.