Назад в СССР: Демон бокса 3 (СИ)

Ольга сидела впереди, Маша устроилась рядом и с порицанием смотрела на праздник живота, её-то ругали за попытки съесть что-то подобное.
— Только не вздумай упрекать папочку, что жрёт ерунду. Вы сами с Ольгой виноваты — не разбудили меня вовремя, не дали поесть нормальной горячей пищи в отеле.
Она отвернулась, надув губки. Прекрасно понимает, что папа переводит стрелки с одной больной головы на другую больную.
На регистрации в аэропорту Ольга, стоявшая за мной, шепнула:
— У тебя татуха дракона посветлела! Совсем белесая. Что с тобой?
Обернулся и зашептал в ответ. Скорее всего, кроме Машки тут больше никто не понимает русский, но лучше не орать интимные подробности на весь аэровокзал.
— Крайнее истощение из-за попытки неумелого врачевания. У Джей — СПИД. Я не для того спасал её с другими пассажирами, чтоб так глупо умерла.
— Сама виновата. Или от мужа подцепила? — не унималась Ольга, вызывая у меня приступ раздражения.
— Изнасиловали. При мне. Ты довольна? Будь добра, не лезь с расспросами на эту тему.
Она заткнулась и уделяла внимание лишь Машке. Я обратил внимание, что доча где возможно начала вставлять английские слова, подцепленные во время бесконтрольного общения с другими девочками. Разумеется, «факинг щит» выучила в первую очередь. Такие они, американские дети. И у меня теперь с каждым днём всё более американский ребёнок. Вика даже не подозревает, до чего не хотелось уматывать из СССР и как порой тянет обратно, при всех многочисленных минусах пребывания там.
Еврейский анекдот: «Там хорошо, где нас нет. — Правильно! Там хорошо, где евреев нет». На самом деле, концентрация евреев — индикатор качества жизни, где попало они не селятся, не дураки же.
Борт был полупустой. Я почти сразу задремал, осоловелый от гамбургеров, проснулся, когда стюардесса катила контейнер с обедом. Машка поклевала свою порцию, скормила мне остатки и отправилась шастать по салону — знакомиться с другими детьми.
Думал было перебраться к окну, на её место, и снова давить на массу, но Ольга взяла меня в оборот.
— Про Джей больше ни слова, раз ты запретил. Но количество странного зашкаливает. Вчерашнее вообще… Особенно если она выздоровеет. Валера, ты вообще — кто?
— В смысле? Паспорт показать?
— Паспорт твой я на погранконтроле видела. Он у тебя наверняка в порядке. Но ты сам не такой как обычные люди.
— Трави. В чём я не такой. И почему Вика не озаботилась моей «инаковостью»? С ней мы провели куда больше времени вместе.
Она махнула рукой.
— Пока сестру всё устраивало, ей было пофиг. Главное — результат, а ты результат обеспечивал. Когда отрезала тебя как гангренозную конечность, стало тем более пофиг.
— А тебе не всё равно?
— Нет. Я узнавала: в мире нет ни одного боксёра, кто провёл бы больше сотни боёв и во всех победил.
— Да, я — лучший.
— Ты в восемнадцать лет добился всего, о чём не может и мечтать девяносто девять процентов советских даже к концу жизни. Никогда и ничем не болел. Наверняка получал травмы, но они моментально залечивались. Вика говорила, ты из Ташкента прилетел с кривым от побоев лицом! Потом разгладил его, причём сам, без врачей, за считанные дни. Я не удивилась, почему у тебя исчез след от укола. У тебя уникальная память. К моменту нашей первой встречи знал английский в тысячу раз лучше, чем мы с Викой сейчас, отучившиеся пять лет в инязе! Может, и другие знаешь?
— Французский, немецкий и испанский свободно, а также латынь. Знал немного арамейский, но забыл — давно не пользовался. А что, нельзя?
Она едва не задохнулась от возмущения, сама-то зубрила языки в режиме «турбо», с довольно средним успехом, а тут…
— Наконец, ты предсказываешь будущее! Про Чернобыль… Это просто фантастика!
— Не кричи. Ты перекрываешь шум моторов. Иначе мне придётся убить соседей спереди и сзади, чтоб не узнали мою страшную тайну.
По глазам было видно — она не понимает, стоит ли воспринимать всерьёз последнюю угрозу.
— А меня — убьёшь?
— Зачем? Сам тебе всё расскажу, если интересно. Но это долго, да и спать хочу, не восстановился. А у меня меньше двух недель до боя с Синклером. Вдруг сглазила, и Синклер прервёт беспроигрышную серию?
  
— Иногда мне кажется, что я тебя люблю. Но в данную секунду выбросила бы тебя из самолёта без парашюта.
— Разобьюсь. Душа бессмертна, а бренное тело — нет. Если его расплющит при падении с тридцати тысяч футов, это не то, что срастить сломанные кости лицевой части. Хочешь подробностей? В Ташкенте мне устроили бой без правил, очень выгодный денежно. Бугай вдвое больше меня весом навалился, прижал к ковру и проломил мне нос и лоб ударом своей башки. Кости вошли в мозг.
— Не может быть!
— Может. Клянусь, я правду говорю: очень выгодный. Мы с Кимом сделали ставки на меня, подняли больше двух миллионов рублей, через Грузию провернули ченч на доллары. С этих денег оплачен переезд в США и внесён аванс за дом в Санта-Монике, остальное выплачиваю частями.
— Да причём тут доллары⁈ Я спрашиваю, как ты мог выжить — с проломленным черепом?
— Дорогая, не всё сразу, потому что долго. Вот, кусочек приоткрыл. Остальное позже. Отдыхай… А, одно условие есть.
— Никому не рассказывать?
— Да хоть всем, кто поверит? Не хочешь в психушку — молчи. Условие другое. С выхода из самолёта переключаемся на английский. Тебя отлично в Балтиморе пробило, перестала стесняться. Запас слов нормальный, хоть старомодный. Но практики нет. И произношение в духе колхоза «Ленинский путь к коммунизму». Чтобы править ошибки, я должен слышать твой английский. И Машка пусть втягивается. Спокойной ночи.
— То есть ты проиграл один бой.
Я открыл один глаз, второй уже спал.
— В смысле?
— С тем… ташкентским бугаём.
— Я? Проиграл⁈ Издеваешься? Если нас с тобой занесёт в Ташкент, положи цветы на его могилку. Всё, не зли меня. Хочу немного набраться сил.
Сквозь дремоту почувствовал, как Машка перелезла через меня, возвращаясь на законное место у иллюминатора, но пришёл в себя окончательно, только когда колёса шасси загремели по взлётно-посадочной полосе. Повернулся к Машке.
— Всё проконтролировала? Долетели нормально?
— Всё ОК, папа! В лучшем виде.
Ответила дочь по-английски. Неужели язык передаётся по наследству, со спермой?
— Валера! У тебя дракон снова ярко-синий. Увидела, когда ты обернулся к Машуне.
— Значит, он готовится к бою. Но батарейки ещё далеки от полной зарядки. Ничего, недели хватит. Барышни! Нас ждёт Санта-Моника.
— Папочка, ты говорил: Лос-Анджелес.
— Санта-Моника считается самостоятельным городом, но практически это район Лос-Анджелеса, зажатый между другими его районами и Тихим океаном. Ты видела только Атлантический океан, и то — из иллюминатора самолёта. По Тихому мы обязательно покатаемся на яхте.
— У тебя есть яхта!
— Нет. Только у приятелей. Наберись терпения.
Один из «приятелей», как раз обладавший большой моторной лодкой, пригодной для прибрежных вояжей, ожидал меня в аэропорту, уведомлённый о нашем рейсе. Доналд курил сигару в зале прибытия, в восьмидесятых такое ещё было возможно, нервно перекидывая её из одного угла рта в другой.
— Вал! Отправь женщин на такси. У нас разговор.
— Не терпящий пары часов?
— Перезревший, твою мать, неделю назад!
— Значит, или откладываем на завтра, или сокращай главное до десяти минут, дамы обождут. В нашем контракте не прописано, что я обязан слушать твои стенания двадцать четыре на семь.
Я толкнул тележку с чемоданами и с моей большой спортивной сумкой к выходу в сторону стоянки такси. Улетая более чем на месяц, бросать «кадиллак» на стоянке аэропорта мне казалось расточительством. Дюк, бормоча ругательства, тащился сзади, барышни у него в кильватере.
На открытом воздухе, густо приправленном выхлопом четырёх- и пятилитровых моторов, трёхлитровики здесь считаются малолитражками, он выстрелил первым вопросом-претензией.