Твое имя

Услышав эти слова, Меркьюри явно загорелся желанием поболтать, но в таком избытке, что беседа стала практически невозможной. Он хотел затронуть множество тем:
– Это правда, что у женщин в Корее аура белая, как снег? Тебе нравятся твои яйца? Можно я рожу тебе детей? Как мне заставить его согласиться на то, чтобы я его любила? Должен ли я сказать «да»? Тебе когда-нибудь было стыдно за меня? Не щади моих чувств. Я выгляжу отвратительно, когда выкрикиваю твое имя? Когда я слушаю новости, я завидую самому ужасному событию дня, например старшекласснику, стреляющему в своих одноклассников, или семьям, сгоревшим дотла в результате военного удара. Я бы хотел быть одним из этих ужасных событий, чтобы ты услышал обо мне. Эй, а почему тебе не нравится Достоевский?
Мун не успел ответить, как Меркьюри поднялся со своего места и встал позади. Он обвил руками шею Муна. Сначала объятие было дружеским. Но затем рука скользнула по груди Муна и расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки. Мун оттолкнул руку. Меркьюри испуганно вернул руку на плечо Муна и похлопал его как партнера по группе. Но потом, с той же чувственностью, присущей объятию, Меркьюри чмокнул то место, где плечо Муна переходило в шею, и хохотнул. Кадык дернулся от волнения.
– Прошу тебя… – сказал Мун.
Меркьюри закрыл лицо руками. Он сделал пару шагов назад и исчез из поля зрения, где-то под столом.
– Я делаю тебе неприятно? – услышала я его голос. – Войдет ли это в твою личную историю как момент, когда все изменилось к худшему? Будешь ли ты приходить в себя после меня? Мне стыдно за то, как плохо я живу. Стать человеком – наша единственная задача, и я смутно осознаю, что для ее выполнения требуется, чтобы я прикоснулся к самой сокровенной части другого человека руками истины, ненадолго дарованными свыше. Но никто мне этого не позволит. Что же мне теперь, покончить с собой? Скажи мне как. Я хочу сделать это мрачно и элегантно, чтобы ты мог гордиться.
– Нет, нет, нет, – затараторил Мун.
Он соскользнул со стула и опустился на пол, тоже скрывшись из виду. Слышен был только плач. Поскольку его источника нигде не было видно, плач будто звучал с моей стороны экрана, и я чувствовала, что, если я закрою свой ноутбук, плач продолжится.
Я посмотрела на окно чата впервые с тех пор, как Меркьюри начал свою работу в качестве нашего посредника. Там разгорелся спор. Фанаты, которые поклонялись Муну как святому, были возмущены святотатством фанатов, которые хотели получить шанс на романтическую любовь с ним. Однако и тех, и других раздражали те немногие здравомыслящие люди, которые просто хотели «узнать его получше».
Сбоку на экране появилась рука и направилась к середине. Я повернула лицо, чтобы подставить щеку, сгорая в предвкушении ласки, которую ждала от Муна. Но как только его ладонь стала достаточно большой, чтобы я могла разглядеть ее изогнутую линию жизни, мой экран потемнел, и плач исчез.
  
3. @fleurfloor
 
В один из дней, сидя на краю своей кровати и обхватив голову руками, Мастерсон признался, что не смог полюбить меня, как бы он ни старался. И вряд ли когда-либо сможет это сделать.
– Конечно, ты не сможешь, – согласилась я, затем скатилась с матраса и продолжила собирать свои книги с его стола. Мои движения были естественными. Убираться из чьей-то жизни было моим обычным занятием. – Однажды я как бы случайно оставила здесь свой дневник, надеясь, что ты украдкой прочитаешь. Но ты этого не сделал. Как ты вообще смог бы влюбиться в меня, если я тебе ни капли не интересна?
– Ты обижена, – отметил Мастерсон. – Ты поступаешь нерационально.
– Я действительно веду себя недостаточно рационально. Людям следует делать более поспешные выводы. – Я не могла в точности объяснить то, что я чувствовала, и это было сокрушительным разочарованием. Это было то чувство, которое бы без труда мог выразить ребенок. – Я и вправду твоя приемная сестра. Ты знаешь, что должен любить меня, но ты не знаешь, как сделать так, чтобы эти чувства казались органичными, как будто бы ты всегда их испытывал.
  
– Возможно, ты права, – деликатно согласился Мастерсон. – Но я знаю, на что похожа любовь. Я уже испытывал ее раньше.
– И на что же она похожа? На бабочек у тебя в животе? От нее бегут мурашки по коже?
– Да, – сказал он. – Ты, наверно, думаешь, что это глупо, но да, так и есть.
– Я не думаю, что это глупо, – холодно ответила я. Я совсем не думаю, что это глупо.
– Ты всегда так делаешь, ты вынимаешь чувства буквально из всего. Я хочу чувствовать, что возвращаюсь куда-то. Я хочу чувствовать себя с тобой как дома.
Я кивнула, не взглянув на него. Я понимала, что спорить невозможно. Он меня совершенно не понимал. Я прижимала книги к груди до тех пор, пока не почувствовала, как мое сердце бьется об обложки. Мастерсон взял их у меня и прочитал все. Иногда я представляла, как мы с ним встречаемся в комнате для нашего совместного чтения и продолжаем реализовывать нашу жизнь там. Но я понятия не имела, как попасть в эту комнату, а разговоры о книгах только все усугубляли.
– Я хочу чувствовать себя с тобой как дома, – проговорил он.
Прижимая к себе книги, я ткнулась в него лицом и сказала, что он самый глупый человек, которого я когда-либо встречала, даже глупее меня.
Я написала Мастерсону письмо от руки и сделала это, совершенно не думая, о чем пишу.
Когда я закончила, я была удивлена, увидев то, что написала: «Так много людей смотрят на меня, но на самом деле меня не видят. Ты другой. Ты даже не знаешь, что я существую, но ты видишь меня». Там также была фраза: «Я так сильно тебя люблю». И: «Ты самый привлекательный человек, которого я знаю. В тебе всегда есть что-то новое». Осознав, что я натворила, в строке «Дорогой Мастерсон» я зачеркнула в его имени практически все буквы, оставив только первую и последнюю и написав сверху большую У, чтобы получилось «Дорогой Мун».
Я запечатала письмо и отправила его Мастерсону.
Вполне вероятно, что он понятия не имел, что я имею в виду. Но лучше бы он вообще ничего не понял, чем понял бы большую часть, но не все. Я устала от споров и откровений, от слов, слетающих с моих губ и разбивающихся о лицо другого человека. Такая грубость неизбежно вносила изъяны в наши отношения. Я очень хотела, чтобы наше общение стало более глубоким, но мне не хотелось, чтобы оно стало от этого напряженнее. Я мечтала сделать все настолько тонко, чтобы в конце концов мышление Мастерсона приспособилось к моему и он сам бы не понял, как это произошло.
Ответа не было. Тогда я начала писать Мастерсону еще одно письмо, адресованное Муну.
Но в итоге вместо этого я написала рассказ.
Он начинается с того, что главная героиня стоит на автобусной остановке в Берлине. Она трет глаза. Мушки перед глазами мешают ей видеть мир, который просто существует. Он ни мрачный, ни ясный. Но если мир окутан мраком, она хочет иметь четкое представление об этом мраке. Она поворачивает голову и замечает мужчину, который необычайно спокойно затягивается сигаретой. Она находит его красивым и надеется, что никто из людей на остановке не считает так же. Ее внутреннее чувство прекрасного трепещет при мысли о том, что он тоже может понравиться одному из этих людей. Она подходит к мужчине и просит затянуться. Он молча протягивает ей сигарету. Она затягивается с такой силой, что дым проникает прямо к ней в мозг. Вообще она не курит. У нее нет такой привычки. Для нее это грубый жест желания. Она надеется, что это и так понятно. Со слезящимися глазами она возвращает сигарету.
– Я уже знаю, что вытерпела бы самую непростительную боль ради тебя, – говорит она, засовывая руку в карман его пальто и перебирая мелочь между пальцами.
– Тогда давай сделаем что-нибудь вместе, – отвечает мужчина. – Может, нам сходить поесть? Я знаю, что мне стоит это сделать. Но у меня не тот аппетит, что заслуживал бы внимания. Я родился с желудком меньше, чем мое сердце. Посмотри на мое тело, – он показывает на себя сверху вниз, – оно невероятно длинное. Во мне так много того, что нужно подпитывать.