Путь дракона

– Разница во взглядах вряд ли оправдывает… что? Заговор?
– Взгляды рано или поздно переходят в действия. Чтобы добиться власти, Иссандриан, Маас и прочие не прочь опереться на самую низшую публику.
– Фермерский совет?
– И это тоже, – кивнул Доусон. – Если они намерены отстаивать права толпы, то долго ли ждать, пока толпа начнет отстаивать сама себя? У нас и так ограничения – на рабов, на служанок-постельниц и холопов на господской пашне, причем все введены недавно, на нашем веку! И виной тому разные Иссандрианы, заигрывающие с работным людом, купцами и шлюхами.
Канл Даскеллин протяжно выдохнул. Тусклый зимний свет, падающий на его темную, почти по-лионейски смуглую кожу, не давал толком разглядеть лицо, однако Доусону хватило и того, что Даскеллин не стал спорить. И наверняка у него есть свой интерес, иначе он отказался бы от встречи.
– Самое время истинному духу Антеи пробудиться, – продолжал Доусон. – Эти псы думают, что они заправляют всей охотой. Их пора окоротить, и если мы будем дожидаться, пока принц Астер отправится под кров Иссандриана…
Молчание завершило фразу красноречивее всяких слов. Даскеллин дернулся в кресле и пробормотал проклятие.
– Вы уверены, что король так и сделает?
– Я слышал от него самого, – ответил Доусон. – Симеон прекрасный человек и прекрасный король, но ему нужны верные соратники. Он ждет случая поставить Иссандриана на место. И я ему этот случай обеспечу.
В проходе за его спиной послышались голоса и тут же стихли, на улице зацокали подковы. Канл вынул из кармана небольшую глиняную трубку и поднял руку. Служанка подошла к нему с тонкой свечой и, как только показался первый голубоватый клуб ароматного дыма, исчезла из виду. Доусон ждал.
– Каким образом? – спросил Даскеллин жестко, как на допросе.
Доусон улыбнулся: битва наполовину выиграна.
– Лишить Иссандриана силы. Отозвать Алана Клинна из Ванайев, рассорить Иссандриана с крестьянами. Разъединить приспешников.
– Мааса и Клинна?
– Для начала. У него есть и другие последователи. Но этого недостаточно. Их влияние так велико из-за разобщенности тех, кто еще помнит, что такое благородная кровь.
Даскеллин глубоко затянулся, огонек в трубке вспыхнул и вновь померк.
– Это и есть ваш заговор, – произнес он наконец.
– Верность королю – не заговор, – уточнил Доусон. – А настрой всей жизни. То, что мы должны демонстрировать постоянно. А мы проспали, и псы забрались в дом. И кому, как не вам, Канл, об этом знать.
Даскеллин постучал по зубам глиняным чубуком трубки и прищурился.
– Говорите, – кивнул Доусон. – Что бы ни было – говорите.
– Хранить верность королю Симеону – одно. Стать орудием Каллиамов – совершенно другое. Да, меня беспокоят перемены, которых добивается Иссандриан с кликой. Однако менять одного честолюбца на другого – не выход.
– Вы хотите убедиться, что я не Иссандриан?
– Да.
– Какие вам нужны доказательства?
– Если я помогу отозвать Клинна из Ванайев, обещайте, что не обернете дело к личной выгоде. Все знают, что ваш сын служит под командованием Клинна. Джорей Каллиам не должен сделаться протектором Ванайев.
Доусон моргнул.
– Канл… – начал было он, но, встретив прищуренный взгляд Даскеллина, осекся. Когда он вновь заговорил, его голос прозвучал неожиданно жестко. – Богом и антейским престолом клянусь: после отставки Алана Клинна мой сын Джорей не станет протектором Ванайев. Более того, клянусь, что никто из моего рода не получит выгоды от ванайских событий. А вы, друг мой, поклянетесь ли в том же?
– Я?
– У вас ведь там родственники. Или я должен думать, будто вы поддерживаете короля только ради выгоды?
Даскеллин сочно захохотал – рокочущий смех раскатился по залу так, что зима на миг отступила.
– Господь прослезился, Каллиам! Да вы нас всех сделаете образцом бескорыстия!
– Поклянетесь? – настаивал Каллиам. – Присоединитесь к тем, кто предан королю Симеону и ставит возрождение традиции выше собственной славы?
– Верные слуги трона, – с улыбкой произнес Даскеллин.
 
– Да, – по-прежнему жестко ответил Доусон, несокрушимый как кремень и твердый как сталь. – Верные слуги трона.
Даскеллин вмиг протрезвел.
– Вы всерьез?
– Именно, – подтвердил Доусон.
Темные глаза скользнули по лицу Доусона, будто силясь проникнуть сквозь маску. А затем – как и в предыдущие полдесятка раз, когда Доусон говорил с такими же людьми, разделяющими его стремления, – смуглое лицо осветилось гордостью, Даскеллина переполнили отвага и чувство причастности к великому и благому делу.
– Тогда да, – тихо сказал он. – Клянусь.
***
Разлом, видимым образом делящий город на части, был не единственным знаком размежевания. По обе стороны от мостов аристократия жила в просторных особняках у широких площадей, а прочий народ ютился в тесных улочках и проулках. Живешь к северу от площади Кестрель – ты высокопоставленный вельможа. Держишь конюшни у южных ворот – кровь в тебе благородная, но богатство ты изрядно поистратил. Город скрывал тайны, известные лишь его обитателям, и даже деление на улицы не отражало всего разнообразия: самые бедные из горожан искали убежища в старых руинах под городом и влачили дни во тьме и нищете, едва защищенные от зимней стужи.
Темные камни мостовой побелели от инея и снега, запряженные в повозки мулы двигались медленно и осторожно. Кони опасливо переступали копытами, боясь поскользнуться; лошадей, сломавших ногу, забивали тут же, на улице. Кемнипольская зима не позволяла даже приказать, чтобы карета дожидалась у дверей, но Доусон был так рад исходу встречи с Даскеллином, что не подумал сетовать. Служанка подпоясала на нем плащ из темной кожи с серебристой прошивкой и с крючками из гелиотропа, и Доусон, надев широкополую шляпу, вышел на улицу. До дома, где его ждала Клара, предстояло добираться пешком.
Все отрочество он провел в Кемниполе: днем сопровождал отца на церемониальные встречи, а вечера проводил в пирушках, веселясь и распевая песни с такими же соседскими юнцами. Даже сейчас, спустя десятилетия, заснеженные мостовые хранили его тайны. Он прошел по узкому проулку, где Элиайзер Брейниако бегал нагишом, проиграв ему пари в тот день, когда обоим исполнилось четырнадцать. Затем миновал кишащий клопами квартал, где селились полунищие тимзины и ясуруты. Прошел под Морадовой аркой, где обезумевший последний дракон-император погиб от когтей собрата; арка из драконьего нефрита возносилась почти до высоты самого Кингшпиля и поражала хрупкостью и искусной тонкостью – впору было дивиться, как она не ломается от легчайшего ветерка. Остался позади и публичный дом, куда отец привел Доусона в десятый день рождения и заплатил за его первую в жизни ночь с женщиной.
Небо, обратившееся в сплошное белое облако, благосклонно сияло над городом, рассеивая тени. С повозки булочника, едущей с рыночной площади, упала корзинка с миндалем, и невесть откуда набежавшая детвора расхватала орехи раньше, чем возница успел вымолвить слово. Стоя на западной стене, можно было взглянуть сверху на широкие равнины Антеи – как Бог на дольний мир. Город, совершенный и безупречный, вмещал в себя всю историю от падения драконов до возвышения Белого Пророка и дальше до бунтов рабов, после которых Антея восстановила империю первокровных здесь же, в Кемниполе – городе, некогда выстроенном драконами. Здешние камни хранили в себе память многих столетий, целых эпох.
И сейчас, впервые за всю жизнь, Доусон начал дело, которое впишет его имя в историю любимого города. Доусон Каллиам, барон Остерлингских Урочищ, который очистил королевский двор от скверны и указал Антее достойный путь. Каллиам, который собрал под свои знамена защитников правого дела и уничтожил силы хаоса, грозящие переменой жизни.
Бессмертный город так и звал упиваться воспоминаниями и мечтами о будущем, утвержденном его собственной рукой, – о будущем, где не он, а Куртин Иссандриан и Фелдин Маас будут ради зимних дел пробираться по заледеневшим улицам вместо уютных посиделок у домашнего камина, – и Доусон отдался на волю фантазий. И не заметил предвестий нападения, даже если они были.