Раскрепощение (ЛП)

Я открываю рот, чтобы возразить самым решительным образом, но она поднимает руку, останавливая меня.
— С другой стороны, она прекрасно справляется с программой, и я знаю, что её отец очень контролирующий. У неё очень защищённое, догматическое воспитание. Она только начинает свой путь к избавлению от этих оков. У неё всё впереди. Не думаю, что она захочет остепениться, понимаешь.
— Джен говорит, — вставляет Кэл как последний придурок, каким он и является, — что последнее, что нужно бедной девочке, это новый папочка.
— Отвали, придурок, — ворчу я. — Я прекрасно это понимаю. — я с болью вспоминаю, как тело Белль отреагировало на нас с Кэлом в пятницу, как вспыхнуло ее лицо от возбуждения, когда я сказал ей, что она заслужила отравленную чашу и стала игрушкой священников. Она выбирает нетрадиционный путь к обретению своей сексуальности; она расцветает, когда идет по нему.
Джен прекрасно выразилась. Она не собирается вырываться из-под власти одного мужчины и бросаться прямиком в объятия другого. И если в моем теле есть хоть одна приличная косточка, я ей этого не позволю.
— Давайте сменим тему. — я вспоминаю, что передо мной стоит остывающий кофе, и делаю глоток. — Чем ты занимался после того, как я тебя выгнал, Кэл?
Он улыбается, как кот, получивший сливки.
— Я сдержал слово и отправился на поиски Мэдди. Черт, она горячая.
На лице Зака появляется тень, и он быстро опускает взгляд на кружку. Кэл, однако, этого не замечает и продолжает говорить.
— Это девушка, которая знает, чего хочет. Она чертовски ненасытна. Была с каким-то парнем, когда я нашел ее — он ласкал ее у колонны. На ней была та милая маленькая зеленая юбочка, обернутая вокруг талии, а рубашка полностью расстегнута. Говорю вам, ее сиськи — само совершенство. Как бы то ни было, я вмешался, и в конце концов он понял намек и ушёл.
— Что ты с ней сделал? — спрашивает Зак. Его голос звучит сдавленно, и этот звук вызывает у меня тревогу, как и сам вопрос. Зак не приверженец грязных разговоров; он не из тех, кто слишком пристально интересуется чьими-либо сексуальными подвигами. Обычно ему просто весело, но в целом он обычно не интересуется тем, чем занимаемся мы здесь.
Кэл не замечает, что Зак избегает встречаться с ним взглядом.
— Ну, она сказала, что завидует, что у Белль два священника, поэтому я взял на себя заботу о ней. Отвел ее в одну из комнат со стеклянными стенами, не снимая костюма, раздел ее догола и трахнул сзади на столе. У нас в итоге была довольно большая публика. Она действительно чертовски горячая.
На челюсти Зака дергается мускул.
— Звучит весело.
Кэл улавливает тоску в его голосе и хлопает его по плечу.
— Это было весело. Очень. И, знаешь, когда ты будешь готов попробовать, сколько бы времени это ни заняло, мы позаботимся о тебе, да?
Кэл истолковал зависть Зака как нечто общее, в то время как для меня это звучит очень конкретно.
У меня такое чувство, что моему приятелю понравилось то, что он увидел в Мэдди прошлой ночью, и он чертовски завидует Кэлу за то, что тот наложил на нее лапу. Подозреваю, что в пятницу я был не единственным, кто позволил двадцатидвухлетней запасть себе под кожу.
И знаю, что две вещи верны.
Первое: Зак никогда, ни за что не пойдет на поводу у своих чувств.
Второе: Это хорошо, потому что я совсем не знаю Мэдди, но у меня есть предчувствие, что попытка моего друга с разбитым сердцем что-либо предпринять с ней обернется катастрофой невероятных масштабов.
ГЛАВА 28
Белль
Рейф усадил меня на краешек матраса в его безупречно обставленной холостяцкой берлоге — матрас такой большой, что мне интересно, сколько тел он уже пытался уместить на этой кровати. Прямо сейчас я не замечаю темно-синих стен, скудную, но прекрасно обставленную мебель и потрясающую коллекцию современного искусства, потому что мое сознание сузилось до одной конкретной точки: прикосновение пальцев и языка Рейфа к моей отчаянно вздымающейся плоти.
Я стою голая на четвереньках, пара галстуков — настоящих галстуков Рейфа — лежат в нескольких дюймах от меня и готовы к использованию, если я буду извиваться или плохо себя вести. Для кого-то, кто еще не потерял невинность, я, кажется, последнюю неделю активно осваиваю извращенные удовольствия.
  
Рейф решил, что мне нужен урок, как он выразился, «Слушать свою киску, а не мозг, насаждаемый монастырскими доктринами».
Знаю.
Неудивительно, что им понадобилось внешнее брендинговое агентство, чтобы помочь с проектом «Раскрепощение». Хотя я и не уверена, что это название легко произносится… но он точно умеет доносить свои мысли эффективно. Я отдаю ему должное.
Основная, э-э, суть урока в том, что он говорит мне непристойности, в то же время все больше и больше возбуждая меня своими прикосновениями. Если моё тело реагирует положительно, я могу считать это знаком, что те моменты, о которых он говорит, — настоящие извращения. Если нет, мы разберемся, какие части моего подсознания пытаются защитить меня теми странными способами, которым их научили.
И да, он уже назвал это «детектором лжи».
Так предсказуемо.
Поразительно, что всего через несколько дней и ночей я уже могу думать о нем с такой теплотой и по-дружески. Сегодня вторник, и с нашей сессии в пятницу мы проводим вместе каждую ночь. Мужчина, который на прошлой неделе каждую ночь трахался с разными женщинами в клубе, на этой вился вокруг меня и определенно не занимался сексом с другими.
Хотя я каждый вечер совершенствую свою технику минета. Вот и все.
Рейф стоит у меня за спиной, босой и с обнаженным торсом, в одних только мягких серых штанах для бега, которые низко сидят на его бедрах и совершенно не скрывают его чудовищный стояк. Вид такой завораживающий, что я все время оглядываюсь назад, едва не падая с кровати от восторга.
Он сказал мне, что с того места, где он стоит, вид еще лучше, и мне придется поверить ему на слово, потому что я полностью открыта для него. Все выставлено на показ. Всё. И это преднамеренно с его стороны. Он хочет, чтобы я была уязвима. Чтобы я чувствовала себя смущенной и беззащитной одновременно, приняла это чувство, углубилась в него, позволила ему захлестнуть меня и усилить возбуждение, а не испортить его.
Он также хочет, чтобы я поверила ему, когда он говорит, что вид моих дырочек, выставленных напоказ, возбуждает его больше всего на свете, даже если я нахожу эту мысль мучительной.
На этом «детекторе лжи» меня поочередно лизали, сосали, целовали и трогали пальцами, и Рейф доводил меня до белого каления, опускаясь на колени и вставая с них. Плоть между ног влажная и пульсирует. Мне очень нужно кончить, но, похоже, он со мной еще не закончил.
Единственное утешение в том, что он, должно быть, страдает так же сильно, как и я, если судить по подозрительному мокрому пятну на его спортивных штанах.
— Обопрись на локти, — говорит он грубым голосом, и я повинуюсь, разминая уставшие запястья и стараясь не думать о том, какой вид открывается ему, когда моя задница оказывается в воздухе.
Он проводит кончиком пальца по моей набухшей киске.
— Что ты чувствуешь, когда я приказываю тебе?
Боже. Это хорошо. Я прижимаюсь к его пальцу, и он убирает его. Проклятье.
— Это заставляет меня чувствовать себя твоей игрушкой, — говорю я ему, уставившись на простыни. — Как будто ты можешь делать со мной все, что захочешь.
— И тебя это заводит?
— Боже, да, — отвечаю я и вознаграждаюсь тем, что толстый палец скользит внутри меня. Этого недостаточно, он еще и трогает мой клитор, но это самая восхитительная форма пытки, и я снова прижимаюсь к нему.
— Хорошая девочка, — говорит он сдавленным голосом. Вынимает палец обратно, и я чувствую и слышу, как он снова опускается на колени позади меня. Мое тело реагирует, словно рефлекс собаки Павлова; напрягается, ожидая, когда его губы прикоснутся к нему.
— А как насчет игр в маленькую невинную послушницу, которая знает, что то, что она позволяет плохим священникам делать с ней, очень, очень греховно? От этого становится лучше? Или хуже?