Последнее письмо (ЛП)

Все сводилось к Бекетту. Он брал самые плохие дни и делал их терпимыми. Он брал хорошие дни и делал их великолепными. Он забирал детей, отвозил Кольта в школу, возил Мэйзи на местные встречи, готовил ужин в те вечера, когда я не могла выбраться из главного дома, не было ничего, чего бы он не сделал. Может, я и не могу сказать, что была счастлива, но я была довольна, и этого было более чем достаточно.
  
Хаос гордился бы мной.
Прошло почти четырнадцать месяцев с тех пор, как я потеряла его и Райана, и я до сих пор не знала, почему. Это была часть прошлого Бекетта, с которой мне было почти невозможно смириться. Почти, потому что несколько месяцев назад я услышала, как он выкрикнул имя Райана посреди ночного кошмара. Этот крик подсказал мне, что он и близко не готов к разговору. Райана и Хаоса больше не было. Бекетт был жив и находился в моих объятиях, а это означало, что у меня есть все время в мире, чтобы подождать, пока он будет готов.
Мы заехали на больничную парковку, и Бекетт понес Мэйзи по слякоти, а я пошла по его следам, радуясь, что надела ботинки. Мэйзи молчала во время осмотра и сдачи анализов, и так же молчала, когда у нее брали кровь и делали компьютерную томографию. К тому времени, когда нас отправили в смотровую комнату ждать доктора Хьюз, она была почти статуей.
— О чем ты думаешь? — спросил Бекетт, усаживаясь на стол для осмотра.
Она пожала плечами, поджав ноги под стул. После второй процедуры с применением препарата они договорились, что она не будет сидеть на смотровых столах больше, чем это необходимо. Она сказала, что они заставляют ее чувствовать себя больным ребенком, а она хотела верить, что ей становится лучше. Поэтому Бекетт сидел на столе до прихода врача, а потом они менялись местами.
— Ты справишься, — сказал он, зеркально отражая ее пожатие плечами.
— Точно, — добавила я.
Это вызвало у нас легкую улыбку.
Доктор Хьюз постучала и открыла дверь.
— Привет, Мэйзи! — сказала она Бекетту.
— Попался, — прошептал он.
Мэйзи ухмыльнулась и вскочила на ноги, чтобы занять его место, когда он взял ее стул, а затем мою руку.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила доктор Хьюз, проводя обычный осмотр.
— Отлично. Сильной, — она кивнула, чтобы подчеркнуть свою точку зрения.
— Я тебе верю. Знаешь, почему?
Моя рука крепче сжала руку Бекетта. Как бы я ни старалась выглядеть спокойной перед Мэйзи, меня пугало то, что она собиралась сказать. Это казалось таким несправедливым — подвергать маленькую девочку стольким испытаниям и не добиться результата.
— Почему? — прошептала Мэйзи, сжимая в руках плюшевого медвежонка Кольта.
— Потому что твои анализы выглядят отлично, как и ты. Хорошими и сильными, — она постучала пальцем по носу Мэйзи. — Ты — рок-звезда, Мэйзи.
Мэйзи оглянулась на нас через плечо, ее улыбка была такой же широкой, как и штат Колорадо.
— Что именно это значит? — спросила я.
— В ее костном мозге менее 5 процентов. Никаких изменений с тех пор, как вы покинули больницу в прошлом месяце. И никаких новых опухолей. Состояние вашей девочки стабильно, и у нее частичная ремиссия.
Это слово что-то задело в моем мозгу, и он отключился так же, как и в первый раз, когда они сказали «рак», только на этот раз это было радостное неверие.
— Повторите еще раз, — попросила я.
Доктор Хьюз улыбнулась.
— У нее частичная ремиссия. Это значит, что пока никаких новых методов лечения. Возможно, через пару месяцев я захочу провести сеанс облучения, чтобы уничтожить все микроскопические клетки, но пока ее снимки чистые, думаю, мы можем дать ей небольшую передышку.
Все вокруг помутнело, и руки Бекетта вытерли мои щеки. Я рассмеялась, когда поняла, что плачу. Мы слушали, как доктор Хьюз объясняет, что это не полная ремиссия. Она добилась значительного прогресса, но не вылечилась. Она надеялась, что лучевая терапия уничтожит остатки, и тогда мы сможем назначить иммунотерапию. Затем она повторила, что более половины детей с агрессивной нейробластомой подвергаются рецидиву после объявления полной ремиссии, что это не гарантия, а крайне необходимая передышка. Еженедельные снимки можно даже делать на месте, в Теллуриде, а она будет просматривать их в Денвере, и не нужно будет ехать в Монтроуз. Я записывала в ее папку все, что могла записать, надеясь, что смогу разобраться во всем этом позже.
Затем Мэйзи спрыгнула со стола, и мы пошли к машине. Мэйзи и Бекетт болтали и смеялись, шутили о том, сколько мороженого она собирается съесть, пока у нее есть пара месяцев перерыва в лечении. Она заявила, что собирается съесть целую пасхальную корзину, полную шоколада и много банок с арахисовым маслом. Бекетт усадил Мэйзи в грузовик, и она пристегнулась. Затем он закрыл дверь и поймал меня за руку, чтобы отвести к моей стороне грузовика. И тут меня осенило. Мэйзи говорила о Пасхе, до которой оставалось два месяца. У меня поплыло перед глазами, и я закрыла лицо руками.
— Элла, — прошептал Бекетт, прижимая меня к своей груди.
Я ухватилась за края его куртки и зарыдала, звук получился отвратительным, грубым и настоящим.
— Пасха. Она будет здесь на Пасху.
— Да, будет, — пообещал он, проводя рукой по моей спине. — Это нормально — планировать, знаешь ли. Заглядывать в будущее и думать о том, какой будет наша жизнь вчетвером, когда она будет здорова. Это нормально — верить в хорошее.
— Я так долго не могла прийти в себя. Просто жила от снимка к снимку, от химиотерапии к химиотерапии. Мы даже не покупали подарки за неделю до Рождества, потому что я не могла заглянуть так далеко в будущее. А теперь я могу заглянуть на пару месяцев вперед, — конечно были еженедельные сканирования, но пара месяцев казались вечностью, подарком, в котором нам было отказано.
— Мы просто будем наслаждаться каждой минутой, когда она чувствует себя хорошо.
— Верно, — согласилась я, кивнув, но при слове «ремиссия», которым разбрасывались, как пляжным мячом на концерте, меня охватила паника. Я всегда отодвигала мысли о смерти Мэйзи на второй план, но я также не думала о том, что она будет жить. Мой мир сузился до борьбы. Моя бесконечность существовала в рамках ее лечения, я никогда не смотрела далеко вперед, опасаясь, что это отвлечет меня от битвы в данный момент. — Мне кажется, я становлюсь жадной.
— Элла, ты наименее жадный человек из всех, кого я знаю, — его руки сжались, прижимая меня к себе.
— Я такая. Потому что я просила недели, а теперь хочу месяцы и годы. Сколько других детей из Национального фонда погибло, пока она боролась? Трое из Денвера? И вот я вижу этот свет в конце тоннеля и молюсь, чтобы это не был товарный поезд, идущий в нашу сторону. Это жадность.
— Тогда я тоже жадный. Потому что я готов отдать все за то, чтобы у нее было время. Чтобы оно было у тебя.
Мы отправились домой, и Мэйзи подпевала плейлисту Бекетта. Ее прежние переживания были отброшены на другой день. А мои переживания остались. Желание получить что-то, что было так недоступно, было далекой мыслью, а теперь, когда это стало реальной возможностью, это желание превратилось в кричащую потребность, которая отбросила все остальное и требовала, чтобы ее услышали. Мне нужны были не только эти несколько месяцев. Я хотела всю жизнь. Впервые с тех пор, как Мэйзи поставили диагноз, у меня появилась реальная надежда. А значит, мне было что терять.
***
Две недели спустя я ударилась спиной о стену в своей спальне, но едва заметила это. Мои ноги обхватили талию Бекетта, моя рубашка потерялась где-то между входной дверью и лестницей. Его рубашка упала где-то между лестницей и спальней. Его язык был у меня во рту, мои руки — в его волосах, и мы просто пылали.
  
— Сколько времени у нас есть? — спросил он, обдав мое ухо горячим дыханием, а затем поцеловал меня в шею, задержавшись на том месте, которое всегда вызывало мурашки по коже и жар в крови.
— Полчаса? — это была приблизительная догадка.
— Идеально. Я хочу услышать, как ты выкрикиваешь мое имя, — он отнес меня на кровать, и через несколько секунд, сбросив одежду, мы оба были обнажены.