Барракуда

— Может, угомонишься, наконец?
— Пять минут посижу, — согласилась неугомонная.
Помолчали, первым открыл рот Стас.
— О тебе гудит вся Москва, знаешь?
— Нет, — она сдавила виски: вот голова гудит, это точно. И куда подевались парик с очками?
— А знаешь, что говорят?
— Нет.
— Рассказать?
— Нет, — разговор принимал занудный характер. — Извини, я пойду, мне еще в одно место надо зайти.
— Ты ничего не хочешь мне сказать?
— Нет.
— Хорошо, — спокойно кивнул Стас, — подвезти?
— Нет.
Он ухмыльнулся, широко распахнул дверцу, протянул сумку.
— Твоя амуниция здесь. А нападение пошло тебе на пользу: укоротило язык.
Почтальонша молча вцепилась в ремень, поднялась с откинутого сиденья и, стараясь держать прямой спину, пошагала прочь. В тот же вечер она позвонила матери и выложила всю правду.
А через месяц в квартире зазвонил телефон. Хозяйка давно излечилась от глупости: вставила вилку в телефонную розетку и преспокойно себе жила, не заглядывая в будущее. Судьба подскажет, к какому берегу прибиться, но, чтобы не утонуть до спасительной тверди, надо беречь силы и не растрачивать на пустяки.
— Да?
— Кристина? Это Надежда Павловна, добрый день, дорогая! Я уже третий раз звоню, никак не могу застать.
— Здрасьте, Надежд Пална! Вообще-то, я вечерами дома.
— Мы могли бы встретиться?
— Зачем?
— Поговорить.
— Нет проблем. Когда?
— Завтра можете? В семь, у меня.
— Легко! — С того самого дня, как она вылетела из редакции, Зорина объявилась впервые. Похоже, «детку» это задело, и теперь подсознание непроизвольно выдавало реакцию на трусоватое молчание архитекторши.
— Вы, наверное, обижены за мое долгое молчание?
— Нет.
— Не обижайтесь, — Надежда Павловна замялась, потом выдавила. — Я лежала в больнице.
— Господи, что случилось?
— Ничего серьезного, нервный срыв.
Кристина вспомнила жалкий вид, круги под глазами и водку. Похоже, не врет.
— Я обязательно приду, Надежда Павловна, — пообещала она, и второй положила трубку.
Только поднялась с дивана, снова звонок.
— Кристина?
— Слушаю вас.
— Узнаешь, кто говорит?
— Нет, — голос узнала сразу, но признаваться не собиралась.
— С глаз долой, из сердца вон? — пошутил Талалаев. — А вот я тебя частенько вспоминал.
— Неужели?
— Хватит дуться, Окалина! Сама знаешь, ситуация сложилась тогда не простая. У тебя-то выбор был, у меня не было.
— Выбор есть всегда.
— Ладно, не будем спорить. Считай, что твой отпуск закончился. Завтра, как штык, будь с утра в редакции.
— Завтра не могу. И, вообще, я свободна только по понедельникам, в остальные дни с утра у меня работа.
— Какая?
— Почту разношу, — невинно пояснила бывшая телевизионщица. И для ясности добавила. — Газеты, переводы, пенсию.
Трубка озадаченно заткнулась, потом прорезалась дельным предложением.
— Хорошо, сегодня среда, в понедельник, в десять жду. Постарайся за это время уладить свои почтовые дела и захвати трудовую книжку, — дальше — невнятная экспрессивная фраза и короткие гудки. Абонент белиберде довольно улыбнулся, протер полой банного халата серый аппарат и бережно опустил трубочку на рычаг.
* * *
Кристина Окалина наслаждалась работой, как алкоголик — бутылкой: жадно, взахлеб, до дрожи. Дневала и ночевала в телецентре, завтракала в баре, обедала в столовой, про ужин часто забывала, забегала домой принять душ и рухнуть в постель, чтобы после куцего мертвого сна снова вскочить и мчаться обратно, — не понятное остальным, не нормальное существо, одурманенное своим желанным эфиром. Она превращалась в беспощадную хищницу, которая с голодухи могла изгрызть себя — не то, что других. Работать с Окалиной для многих становилось испытанием, но прошедшие его задирали нос и чувствовали себя избранными. С чьей-то легкой руки пошла мода на рыбий лексикон, который подхватила вся редакция: акула, щука, карась, подсечка, клев, улов. Почти каждый орыбился в свою чешую, а одна, самая приметная, утвердилась барракудой. Она была стайной рыбкой: не всплывала одна, не зарывалась отдельно в песок, не охотилась в одиночку. Но стая без вожака — сборище себе подобных, команда без лидера — просто компашка. Те же, кто гнал в эфир «новости», выступали сплоченной группой азартных, хватких, умных людей, где главной дружно признали свою барракуду.
 
Ловкие руки гримерши порхали над лицом, Кристина закрыла глаза и попыталась расслабиться.
— Открой глазки, — попросила Галина, — как же мы ресницы-то красить будем, рыбка моя?
— Извини, задумалась, — улыбнулась «рыбка».
Полгода прошло, а Корецкий так и не объявился: то ли выдерживал характер, то ли попросту вычеркнул врушу из жизни. Под чужими порхающими руками вспомнился вдруг давний разговор с архитекторшей. Надежда Павловна искренне обрадовалась тогда своей «детке», поила кофе, угощала тортом с коньяком, долго ходила вокруг да около, а потом вдруг выдала.
— Станислав любит вас, поверьте, он…
— Он обсуждает с крестной свои сердечные дела?
— Не надо так ершиться, дорогая, — мягко улыбнулась Зорина, — вы говорите с другом. Конечно, нет. Стас очень гордый человек, самолюбивый, не признает откровений. Но мне слова и не нужны, я слишком хорошо его знаю.
— Люди часто заблуждаются, полагая, что другого можно читать, как раскрытую книгу.
— Вы правы, но человека прочитываешь не глазами — сердцем. А любящее сердце — чтец превосходный. Впрочем, не мне вам говорить об этом. Женя был, ох, как не прост, однако же ту «книгу» вы прочли неплохо.
В памяти Кристины мелькнула голая задница Любани: чтец из нее никудышный.
— Я была тогда совсем девчонкой, — поболтала ложкой остывший кофе, — еле-еле складывала слоги.
— В этом не ваша вина, просто «текст» достался сложный. Подлить кофе?
— Нет, спасибо.
— И все же я пригласила вас, чтобы поговорить о настоящем, не о прошлом, — Надежда Павловна потянулась к сигаретам, щелкнула зажигалкой, затянулась. Курила она с изящной ленцой, слегка манерно, но ей это очень шло и придавало особый шарм. — Может, еще по глоточку?
— Спасибо, нет.
Хозяйка плеснула себе коньяку.
— Вы стали знаменитостью, знаете?
— Нет.
— Да, — обхватила ладонями пузатый бокал. — Вас, конечно, возьмут обратно, думаю, даже, наградят. Не смотрите на меня такими глазами! Я не шучу.
— Простите, Надежда Павловна, но мне пора, завтра очень рано вставать.
— Минутку, всего два слова. Я просто хотела сказать, что горжусь вами, — она глотнула свой прогретый ладонями коньяк и продолжила нести ахинею, — от всего сердца желаю удачи. Но не могу не предупредить. Слава, Кристина, очень меняет людей, заслуженная — особенно. Она, как ни странно, часто делает человека жестким, даже циничным. Вы мне весьма симпатичны. В вас есть сила, напор, достоинство, мужество, честность. Будет обидно, если все это пойдет на продажу. Простите за прямоту, но я слишком хорошо знаю, как ненасытен успех. Чтобы его содержать, с молотка пускают и большее, — хозяйка поднялась, не спуская с гостьи внимательных глаз. — Надеюсь, вы меня поймете.
Надеждина надежда оправдалась, увы, наполовину. Кристину Окалину и впрямь наградили, даже дважды: за профессионализм — свои, за высокий профессионализм, оттененный честным исполнением журналистского долга, — чужие. Слава пришла, не приходил только тот, в чей нос особенно приятно было бы ткнуть успехом. Шалопаев «сестренкой» восхищался, лил постоянно елей, но иногда Кристина ловила на себе косой взгляд и замечала при этом открытый рот. Рыжий явно хотел высказаться, но, зная характер одноклассницы, затыкался и отводил глаза. Однажды все же не сдержался.
— Стас звонил, — равнодушно доложился как-то вечерком после третьей чашки чая, — из Германии.
— Поздравляю, — лениво отозвалась хозяйка и выразительно посмотрела на часы.