Цена счастья

— Ну и помучили же вы нас, прекрасная леди! Мы почти решили, что вас нет в живых, — признался Руперт. Голос политика выражал искреннюю сердечность, что было редчайшим исключением. — Сегодня день возвращения скитальцев, не иначе. К старому греховоднику Барнаби вернулись сразу две жены, а мы с Дадли…
Барнаби прервал красноречивого брата.
— Эмма, ты способна рассказать, что же произошло?
  
— Это несправедливо, — не могла смириться Жозефина. — Я скиталась около двух лет, а она, кажется, отсутствовала всего несколько часов. Но я сама расскажу; что произошло с новоявленной знакомой Барнаби. Один из вас, мальчики, заманил ее в любовное гнездышко, а когда она отказалась разделить с ним эту игру, запер ее. Уж я-то знаю. Однажды ты попытался сделать это со мной, не так ли? — Ее блестящие черные глаза обратились к…
— Смотрите! — закричал Барнаби. — Остановите его!
Но было слишком поздно. Грузный неповоротливый Дадли выбежал из комнаты со скоростью оленя и спустя мгновение был уже в холле.
— Шлюхи! — орал он, дрожа от ненависти и ужаса разоблачения.
— Дадли?! — прошептала Эмма. — Не может быть!
— Дадли! — донесся другой голос, высокий, скрипучий и преисполненный отчаяния. Этот вопль заставил Дадли остановиться. Руперт, опомнившись, бросился к нему. Дадли, ища пути к отступлению, кинулся к лестнице, но поскользнулся на полированном паркете. Чтобы не упасть, он ухватился за мраморный тяжелый бюст прадедушки Корта. Сиятельный пращур медленно опрокинулся и придавил Дадли всем своим непомерным весом.
Последнее, что запомнила Эмма, — это пронзительный крик изумрудного попугая из Южной Америки. Тьма объяла ее: Эмма была в глубоком обмороке.
* * *
— Конечно, мне пришлось выдержать настоящий бой на таможне, — ворковала Жозефина. — Но я сказала им, что этот красавец — подарок моим дочерям-близняшкам на день рождения, и если они задержат попугая (карантин и все такое), то им самим придется кормить привередливое существо. Ну и вот, когда я пообещала, что не подпущу его и близко к домашним птицам… кажется, я вас утомила? Но ведь вы не хотите, чтобы я сошла с ума? Непритязательная легкая беседа помогает мне сохранять душевное здоровье. В этом смысле Мегги вся в меня. Ах, Барнаби, посмотри, Эмма, кажется, приходит в сознание! Кто она такая, кстати?
Очнувшись, Эмма увидела, что лежит на диване; Барнаби держит ее за обе руки.
— Моя жена, — ответил он Жозефине, и Эмма с нескрываемой радостью заметила, что он гордо поднял голову. Мир перестал существовать, на планете остались только они вдвоем — на этот раз навсегда.
— Поздравляю, — сказала Жозефина без всякой фальши. — Я собиралась тебе сообщить приятную новость: мы с Гарри поженились в Рио неделю назад. Он все еще желал меня, даже после этих чудовищных восемнадцати месяцев скитания в джунглях. Дети тоже узнают эту новость. Я и впрямь заболталась, не так ли?
— Мне это нравится, — прожурчала Эмма, вернувшаяся с небес, и улыбнулась женщине, в которой из-за глупой ревности видела опасную соперницу. Жозефина с упоением продолжала щебетать, она от природы обладала неиссякаемой жизнерадостностью и была на удивление доброжелательна.
— Дорогая, как ты себя чувствуешь? — заботливо спросил жену Барнаби.
Эмма приподнялась на диване:
— Спасибо, отлично. Мне очень жаль, что я оказалась такой слабонервной. Но у меня выдался тяжелый день.
— Да уж, тяжелее не придумаешь. Жозефина, дай Эмме чего-нибудь выпить и не забудь о себе. А мне необходимо сделать кое-что важное.
Эмма со страхом посмотрела в сторону холла. Но дверь была закрыта. Она сжала руку Барнаби:
— Барнаби, все к лучшему.
Он многозначительно ответил:
— Для всех, кроме мисс Пиннер. Жозефина, позаботься, пожалуйста, об Эмме.
— Разумеется. Твоя жена очаровательна. Я с пятнадцати лет мечтала о таком цвете волос. Что ты будешь пить, Эмма? Думаю, рюмка виски тебе не повредит? Вот и славно.
— Луиза мертва. — У Эммы не оставалось и тени сомнения в гибели мисс Пиннер.
— Кажется, они нашли что-то, разоблачающее садиста, в этом жутком костре. Весьма дремучий, простительный разве что дикарям способ избавления от трупа, ибо все равно его бы обнаружили. Дадли никогда не отличался большим умом. Бесспорно, Дадли — исчадие ада, но хитроумным его не назовешь. Благодаря добродушной простоватости все до поры до времени сходило ему с рук, не так ли? Я сама едва не оказалась в числе его жертв, когда единственный раз приехала сюда после развода с Барнаби. Сначала он показался мне симпатичным, но вскоре мое представление об этом человеке резко изменилось. Я думала, что поступаю благородно, храня молчание о его непристойном поступке. Все-таки деверь, как-никак. Но теперь я понимаю, что должна была рассказать эту постыдную историю. — Жозефина, нахмурившись, замолчала.
— Но почему он… убивал? — запинаясь, спросила Эмма; она старалась не думать о Луизе, просто боялась представить себе маленькую, недалекую, восторженную мисс Пиннер с ее заискивающей улыбкой и корыстолюбивыми устремлениями.
— А бог его знает. Какая-то врожденная маниакальность. Я выбрала подходящее время для возвращения домой, не так ли? Эмма, ты куда собралась?
— К детям. Должно быть, они до смерти перепуганы.
— С ними все в порядке. Я проверяла. Мегги заснула прямо на полу: свалилась с ног от нервного перенапряжения. Девочка даже не проснулась, когда мы поднимали ее, чтобы уложить в кровать. Она всегда держится до последнего. Я бы на ее месте не выдержала. В общем, ты без зазрения совести можешь выпить и окончательно успокоиться.
— Я думаю, ты из тех отважных неунывающих женщин, с кем хорошо даже в джунглях, — восхищалась Эмма.
— О, я всегда живу сегодняшним днем. Скорее даже минутой, вот этим чудесным мгновением покоя, за которым — неизменные будни и суета. — Жозефина от души улыбнулась Эмме. Ее тонкое смуглое лицо светилось. — Я вижу, ты идеально подходишь Барнаби. Не такое беспокойное, мятущееся создание, как я. Ты принесешь ему счастье.
— Спасибо, — вымолвила Эмма, едва не расплакавшись.
Как и предсказывала Жозефина, за минутами относительного покоя последовали тяжкие будни и суета. Приехал доктор в карете «скорой помощи». Дадли с переломом черепа не приходил в сознание; его отвезли в больницу в сопровождении детектива, которому вряд ли теперь удастся получить у преступника показания. Складывалось впечатление, что некоторые обстоятельства случившегося в Кортландсе так и останутся под непроницаемым покровом тайны…
Скелет, найденный в поле… Сильвия… Кажется, никто толком не представлял себе, как разрешить эти чудовищные загадки.
Но самым удивительным было то, что вопреки всем бедам жизнь продолжалась… Люди по-прежнему радовались и страдали, мерзли от холода и предавались гурманству. Барнаби жутко растопил камины, надеясь, что яркое пламя разгонит тучи, нависшие над родным домом. На кухне Ангелина и Вилли делали сандвичи и готовили чай. Казалось, неугомонная служанка лишилась дара речи, но ее широко раскрытые, выразительные глаза предупреждали: это всего лишь вынужденная пауза, скоро комнаты вновь огласятся ее рокочущим смехом и неугомонной трескотней.
Миссис Фейтфул, чей жуткий вопль на миг остановил Дадли, больше не показывалась. Руперт по-своему сочувствовал экономке:
— Оставьте ее в покое, пусть бедная старуха побудет некоторое время одна. Вы же знаете, что она молилась на Дадли как на идола. — Он говорил просто, без наигранной сердечности. — Кажется, для нее он все еще маленький мальчик. Боюсь, мы все относились к нему так же, разве я не прав? Интересно, как возникло его неприязненно-патологическое отношение к женщинам, которых он любил и ненавидел в одно и то же время? Этот феномен за гранью нормального поведения мужчины. К примеру, случай с Томом-соглядатаем. Должно быть, в ту ночь Дадли забрался по широкому стволу разросшегося плюща, чтобы заглянуть в окно Луизы, а потом, когда поднялась тревога, залез на чердак и быстро проник оттуда в свою комнату. Затем распорядился срубить ни в чем не повинный вьюн, чтобы подозрение заведомо пало на кого-нибудь другого, хотя бы на Вилли. А в другой раз он исхитрился иначе: надел и потом подбросил промокшие ботинки Барнаби. Но старина Вилли оказался наиболее уязвимой мишенью. Поэтому он ему и приказал разжечь костер — конечно, после того, как Дадли тайком положил труп несчастной Луизы в основание этого погребального пламени…