Цена счастья

— Ничего подобного, — мягко возрази Эмма.
— Нет? Спасибо тебе за это, моя дорогая. Ты говорила о полиции? Может быть, подождем с обращением к стражам порядка до утра?
— Резонно, — согласился Барнаби. — Не подвергаться же ночью допросу, который будет проводить сержант Ищейка. Я уже сыт по горло беседами с этими господами.
* * *
Эмма собиралась принять успокаивающую горячую ванну, а затем — снотворное. Иначе она всю ночь будет думать о визите полицейских, которые попытаются отыскать несуществующую связь между исчезновением Луизы и найденным в поле скелетом, о немых страданиях Дадли; о воскресшей неприязни детей; о беспечности Барнаби, за которой скрывалось нечто весьма серьезное, о чем он не желал говорить…
  
Она проглотила таблетку, прежде чем пойти в ванную, потому что на этикетке было написано: «принимать за час до сна». Но, погрузившись в теплую воду, Эмма так и не почувствовала облегчения, вспомнив, что дети распевали навязчивую фразу «Я слишком сильно вас люблю и потому вас покидаю» вечером того дня, когда они затеяли игру с переодеванием и спустились вниз в нарядах, шокировавших взрослых.
Очевидно, разгадка таилась в маскараде, уеденном баловницами. Роясь в сундуках со старой одеждой, дети, возможно, нашли на чердаке среди прочей рухляди письмо, полученное много лет назад. Скорее всего, его мелодраматический стиль так подействовал на Луизу, которая тоже была с близнецами, что она, сознательно или невольно, воспроизвела содержание послания в своей прощальной записке.
Как бы то ни было, письмо должно находиться там, куда свалены подернутые тленом наряды былых времен. Наверняка в каком-нибудь кармане старинного платья лежит пожелтевший листок, повествующий о романтической истории, приключившейся в этом родовом поместье с прабабушкой Корт. Или с какой-нибудь другой молодой женщиной, которая жила здесь и влюбилась в одного из мраморных джентльменов, стоящих теперь в холле. Может быть, у прадедушки Корта, обладателя высокомерного носа, была тайная любовь? Или в адюльтере скорее можно заподозрить дедушку Корта, или даже отца мальчиков?
Эмме не терпелось начать расследование. Она торопливо вытерлась, натянула теплое домашнее платье, выбралась из ванной и стала тихо подниматься на чердак. Она предусмотрительно взяла с собой спички, чтобы зажечь свечи. Когда она отыскала на подоконнике свечи и зажгла их, чердак ожил, озаряемый розоватым мерцающим светом.
Вот сундуки, заполненные нарядами прошлого века, вот маленькая деревянная колыбель. Одежда, сложенная в ней, выглядела более современной, и Эмма решила начать осмотр с содержимого колыбели.
Но когда Эмма приподняла деревянную крышку, она ахнула: колыбель оказалась пустой.
Должно быть, дети переложили всю одежду в сундуки. Перетряхивание уймы старых вещей займет немало времени. Не успев приняться за дело, Эмма услышала чьи-то тяжелые шаги на лестнице, ведущей на чердак. Она вспомнила, как внезапно погасли свечи во время первого посещения чердака, и ее сердце сжалось от страха. Но в приближающихся шагах, как оказалось, не было ничего таинственного. Когда они замолкли, в дверях стоял Дадли.
— Мне показалось, что здесь, наверху, раздался какой-то шум. Что ты тут делаешь?
Эмму охватил нервный смех.
— Как ты меня напугал! Меня пронял холодный пот от ужаса в этой полутьме.
— Но что ты тут делаешь? — настойчиво спрашивал Дадли. Он оказался огромным в своей толстой клетчатой пижаме и заполнил собой весь дверной проем, будто намеренно мешая Эмме убежать от бдительного родственника. Она снова судорожно засмеялась:
— Я уже поняла, что дело, ради которого я сюда пришла, потребует слишком много времени. Поднимусь сюда завтра. В любом случае кто-то должен рассортировать эту старую ветошь и хотя бы избавиться от ненужного хлама. Кое-что подойдет для распродажи на благотворительном базаре. Но большую часть старья, по-видимому, придется сжечь.
— Ты, как всегда, права. Сделать это надлежало уже давно. Но, Эмма, моя дорогая, никто не сортирует вещи среди ночи.
— По правде говоря, я искала письмо или клочок бумаги, на котором дети могли прочесть одну любопытную фразу. Мне показалось странным, что Луиза в своем послании Барнаби использовала почти те же самые слова, которые распевали девочки дня два назад. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Сознание Эммы постепенно затуманивалось, снотворное, которое она приняла, уже начало оказывать свое действие и комната медленно поплыла перед ее глазами; особенно поразило Эмму появление огромной тени Дадли, движущейся по потолку: казалось, бесплотный великан готовится к прыжку.
— Я тебя совсем не понимаю, — донесся до нее негромкий, но ясный голос Дадли. — Отрывочная фраза, письмо, загадочные слова, которые распевали девочки?..
— Старое письмо. Возможно, какая-то юная женщина написала его твоему прадедушке. Это звучит фантастично? — Эмме хотелось узнать мнение Дадли.
— Крайне фантастично, — не колеблясь ответил Дадли. Он посерьезнел, но не утратил присущей ему мягкости в обращении. — Эмма, дорогая, мне кажется, у тебя расшатались нервы. Да это и неудивительно после пережитого всеми нами стресса. Ты должна перенести на утро свой мифические поиски. Позволь мне помочь тебе спуститься по лестнице.
Тускло освещенный заброшенный чердак с пляшущими по стенам и потолку тенями был только фрагментом кошмара, мучившего Эмму, как страшный бесконечный сон. Она протерла глаза и подумала, что, если бы не ускользающая от ее все еще затуманенного сознания важная деталь, ключ к разгадке старого письма и душещипательного опуса Луизы был бы у нее в руках. Но сейчас все ее усилия бесполезны. Она слишком устала.
— Да, пойдем, — ответила она Дадли. Казалось, ее голос доносился откуда-то издалека. — Как хорошо, что ты нашел меня здесь. Иначе я заснула бы на старом тряпье. Кому принадлежала эта одежда, Дадли?
Он твердой рукой взял ее под локоть и повел вниз.
— Алый бархат… тюрбан… — бормотала она заплетающимся языком.
Они были уже на втором этаже, осталось несколько шагов по коридору до ее спальни. Яркий свет слепил Эмму. Она снова приложила руку к глазам, перед которыми все еще мерцал алый бархат.
— Кому все-таки принадлежали эти наряды? — настаивала она.
Дадли что-то ответил, но, наверное, она неправильно его поняла. Ей послышалось, что он сказал: «Шлюхе». Разумеется, он не мог выразиться так грубо — это не в его, как правило, учтивой манере.
Барнаби еще не ложился. Перед Эммой пробралась широкая и пустая кровать. Обессиленная женщина сделала последнюю отчаянную попытку стряхнуть с себя обволакивающий сон. Она поступила неосмотрительно, приняв снотворное, поскольку крепко спать в этом доме небезопасно. Но почему? Мысли Эммы путались; она залезла под одеяло, положила голову на подушку и заснула.
Утром ей не удалось осуществить свой план — разыскать на чердаке письмо и разгадать его тайну, — поскольку пришла телеграмма от Сильвии.
  
Глава 16
 
Телеграмму принесла миссис Фейтфул. Она сказала, что ее доставил мальчик; она решила, что дело срочное, и тут же поднялась с ней наверх. Эмма не сразу заметила, что старуха задержалась на пороге, пока она вскрывала конверт и читала отпечатанное послание:
«Извините не смогла прийти на свидание тчк На том же месте в одиннадцать утра сегодня тчк Срочно тчк Никому не говорите тчк Сильвия»
У Эммы перехватило дыхание, но она заметила, что миссис Фейтфул пристально наблюдает за ней, словно пытаясь что-то разглядеть своими подслеповатыми глазами.
  
— Мне необходимо уйти, — обратилась к ней Эмма. — Я отлучусь на два или три часа. Не присмотрите ли вы с Ангелиной за детьми, пока я не вернусь?
Эмма не стала дожидаться ответа служанки, не до церемоний. Теперь она отдавала приказы, нравилось это напыщенной старухе или нет.
— Вы действительно должны?