Разыскиваются полицией

— Утешила, — усмехнулась Гейл.
— Давай на этом сойдемся, подружка. — Дайана достала пистолет, положила в чемодан и закрыла на молнию. — Так тебе больше нравится?
Гейл промолчала.
— Нас с тобой откровенно подставили и держали за решеткой. Следовательно, и мы можем выкручиваться как угодно, чтобы нас не поймали.
— Только никакого насилия. Пусть меня лучше поймают, прежде чем я совершу жестокий поступок.
— Как знаешь, — пробормотала Дайана.
— Нам надо заключить своего рода соглашение.
— Даю тебе слово, тебе не придется совершать насилия.
— Придется, если ты воспользуешься пистолетом.
— Не собираюсь. Я знаю, как с ним обращаться.
— Не зарекайся.
— Я не выброшу оружие. И покончим на этом.
Нет смысла спорить. Гейл отвернулась и стала смотреть в большое вагонное окно. Вот промелькнул плакат: «Добро пожаловать в Пенсильванию!» Америка начинается здесь, словно штатов Нью-Йорк и Нью-Джерси не существовало. Будто Пенсильвания являлась началом и концом всего. Рай «дровосеков». [33] Здесь, в Алленвуде, [34] Том просидел семь лет своего срока. Гейл задумалась: где он, чем занимается, кроме того, что не хочет с ней знаться? Его освободили более двух лет назад. Наверняка подцепил кого-нибудь, кто ему стирает, готовит еду, открывает почту и прыгает в кровать, когда ему приспичит — а это случается часто. Для самой Гейл секса теперь не существовало. С ней это было так давно. Но она не сомневалась, что любовь — это замечательно. Если только заниматься ею с идеальным мужчиной в идеальном месте. После стольких лет воздержания Гейл не собиралась ложиться в кусты с первым встречным, которому пришло в голову перепихнуться. Видимо, частично из страха, что она больше не привлекательна, ее пора миновала, она больше не юная цыпочка, наоборот, старуха, песок сыплется, и на нее уже никто не позарится. Гейл посмеялась над собой. Всегда найдется такой, кто позарится. Вопрос в том, способный или нет. За окном катились плоские зеленые равнины Пенсильвании. Свобода — это только слово… Гейл понимала: рано или поздно ей придется об этом задуматься. В горячке побега и физического напряжения она не задавалась вопросом, куда стремится, чем будет заниматься. Сейчас она все еще бежала, но нельзя бежать вечно. Надо думать о будущем — как распорядиться своей жизнью. И главным образом о том, как вести себя в непростом положении беглянки. Выбор простой: либо постоянно скрываться, пока ее не поймают и не водворят обратно в тюрьму, либо снова стать членом общества, законопослушной гражданкой. Обрести новую личность, достать документы, устроиться на приличную работу. Может, даже завести семью. Гейл читала о женщинах, которые рожали детей, когда им было за сорок, даже за пятьдесят. Она ведь не такая уж и старая? Могла бы… Она одернула себя, не решаясь надеяться. Вспомнить хотя бы Сару Джейн Олсон. Она находилась в бегах двадцать четыре года, и все считали ее законопослушной гражданкой. Но однажды, когда она ехала в мини-вэне по пригородам Сент-Пола, ее арестовали. Конец свободе. В «Нью-Йорк таймс» появился заголовок, который Гейл помнила до сих пор: «Неужели эта заботливая мамаша — бывшая террористка?»
А если она, как предрекал Мэл, сумеет устроить нормальную жизнь, заведет детей, станет их нежно растить, выдержит суматоху семейного существования и доживет до того дня, когда старший сын окончит школу, но по дороге на выпускную церемонию ее арестуют и опять посадят за решетку? Что надо от нее властям? Что они готовы у нее отнять? Все, что сумеют, украдут каждую минуту ее существования, и лишь только потому, что имеют силу. Не проще ли оставаться вне закона, находиться постоянно в бегах и не пытаться вести нормальное существование? Гейл не испытывала уверенности, что стремится к нему, даже если бы были возможности. Когда она вспоминала детство в своей более чем нормальной семье и родителей, которых любила, а с годами научилась уважать такими, какими они были (после ее заключения их политические взгляды стали значительно глубже), когда она вспоминала былую жизнь в их пригороде, то сильно сомневалась, что захотела бы вернуть ее. Она была бы такой же удушающей, как тюрьма. А в некоторых отношениях даже коварнее.
 
Дайана закрыла глаза, и веки Гейл тоже стали сдаваться усталости, силам тяготения и бог знает чему еще; она почувствовала, как тело окутывает теплый туманный покров сонливости. В тюрьме Гейл этого не понимала, но здесь ей стало ясно, что за решеткой она по-настоящему не отдыхала. Спала — да, лежала с закрытыми глазами, даже видела сны, но настоящего отдыха не было. Не попадала в то место, где происходило обновление и подзарядка. Гейл вздохнула: «Господи, как хорошо!» — и задремала.
Она проснулась от того, что хлопнула дверь купе, открыла глаза и не могла сообразить, что происходит, пока не узнала в темноволосой, коротко подстриженной девушке Дайану. Она казалась испуганной, Стояла, прижавшись спиной к двери, сжимая в руке газету «Нью-Йорк пост».
— Ты не поверишь! — Она подала ей газету.
Они были на первой полосе, рядышком. Две ужасные тюремные фотографии из их дел, под подбородками номера. Ниже — заголовок черным жирным шрифтом:
 
ДВЕ ЗАКЛЮЧЕННЫЕ В БЕГАХ
 
Перебежчица из бывших полицейских и бывшая революционерка совершили дерзкий побег из тюрьмы
 
Гейл не сводила глаз с газеты и благодарила судьбу, что журналисты сумели раздобыть ее фотографию почти двадцатилетней давности. Ее глаза горели дерзким презрением, волосы бурно завивались и рассыпались по худеньким плечам. Она посмотрела на свое отражение в зеркале на двери купе. Ничего похожего на снимок в газете. Если в ней и осталось какое-то презрение, то она испытывала его лишь в тех случаях, когда позволяла себе, да и то умела скрывать. Глаза сделались спокойными. Буйство кудрей покорилось прическе. Если она наденет деловой костюм, то сойдет за юриста, биржевого брокера или исполнительного директора. Отвратительно, но полезно.
Дайане повезло меньше — ее фотография была сделана всего несколько месяцев назад. Но прическа и цвет волос многое изменили. Гейл решила, что не всякий патрульный узнает ее, если только она не повесит на себя пистолет и не примется размахивать им перед носом каждого встречного. Она выглядела довольно хиппово, но стильно.
— Ты читала?
— Нет! — фыркнула Дайана. — Увидела, что кто-то оставил на столе в вагоне-ресторане, и взяла.
Гейл развернула газету. Там оказалась фотография тюрьмы Сандаун, которая выглядела как замок мазохистов. И еще одна фотография Гейл вместе с другими заключенными, ее, как она вспомнила, сделали, когда действовала программа ликвидации безграмотности, а федералы стремились продвигать все замечательные программы реабилитации преступников, которые сами же предлагали. Это было связано с перспективой финансирования на следующий год. Гейл взглянула еще раз на старую фотографию и немного успокоилась: по тому, что напечатала газета, ни ее, ни Дайану узнать не сумеют.
— Недоумки! — воскликнула Гейл. — Кретины! Это все Джонсон. Готова спорить, он.
— Что такое? Ради Бога, объясни! — не выдержала Дайана.
— Журналист ссылается на работающий в тюрьме неназванный источник, который утверждает, будто несколько месяцев ему было очевидно, что я готовлю побег и принудила бежать тебя.
— И что из того? — улыбнулась Дайана. — Почему ты считаешь их настолько глупыми?
— А ты бы работала в тюрьме, если бы имела возможность получить другую работу? Какую угодно?
Дайана устроилась на небольшом сиденье рядом с Гейл и прочитала статью.
— Не исключено, что это даже нам на руку. Если они действительно так считают, то должны предположить, что я вскоре от тебя сбегу или мы уже расстались.
— Самое умное для нас изображать мать и дочь.
— С меня довольно собственной матери — боюсь, не справлюсь.