Агент

Красные уже не словят, а белые… Чёрт, его всего прямо распирает, так хочется оказаться среди своих! Свои не выдадут. Вот только нельзя ему до своих. Вернуться-то легко, но возврат в ряды Белой гвардии будет означать его провал, а он не имеет на это права. Слишком дорого досталось ему доверие большевистских вождей, чтобы вот так вот, запросто, потакая слабости, утратить его.
  
А Аня? Он же её сдал — холодно, расчётливо, вполне по-большевистски. Не в отместку этой «шибко идейной» барышне, а в качестве предосторожности — надо же было как-то обезопасить себя на будущее. Но если он сбежит, то смерть Ивана Ивановича выйдет зряшной…
Авинов вздохнул. Никуда он не сбежит, нельзя ему. Чего тут рассуждать, причины да объяснения выискивать? Да у него язык не повернётся сказать «Честь имею!», если он дрогнет, если выйдет из тайного боя на невидимом фронте. А бой не кончен. Впереди — Петроград…
— Комишша-ар! — послышался голос Талалы. — Уха штынет!
После сытного завтрака стали заготавливать дрова.
— Мой «пятак» не переваривал «казанку», — хмыкал Четвёркин, — а вашу посудину от дров тошнит!
— Выберем чего посуше, — сказал Кузьмич, укладывая на плечо двуручную пилу.
Гиря с Даниилом подхватили топоры и двинулись за чалдоном в лес. Остальным досталось таскать поленья и складывать в трюме рядом с машинным отделением. Димитрий, заделавшись «механисьеном», выкладывал аккуратную поленницу и витиевато матерился на предмет отсутствия угля.
В разгар утра «пикник» кончился.
— Вчера так не хотелось никуда трогаться, — признался Алекс, — а сегодня… Только с пилою и согрелся!
— Не лето, чай, — согласился Кузьмич.
— Так, — хлопнул Кирилл по коленям натруженными ладонями, — слушай мою команду! Все звёздочки и прочие вытребеньки снять — мы находимся в глубоком тылу противника. И постарайтесь переодеться под белогвардейщину!
Сам Авинов откопал в капитанской каюте поношенный чёрный китель и фуражку. Не бог весть что, конечно, но всё-таки.
Братья Эктовы «сочинили» русский флаг — скрепили проволочками три полотенца, имевшие отдалённое отношение к белому, синему и красному цветам, — и вывесили на мачту.
«Мурман» бодро пыхтел, шлёпал колёсами по студёной двинской воде, плыл.
После обеда (по кружке рыбного бульону, да с сухарём…) сыграли боевую тревогу — с севера, вверх по течению, шла британская канлодка «Хамбер». Завидев русский военный пароход, англичане дали гудок и застопорили машины, сближаясь на встречных курсах.
— Вшё, — брякнул Талала, — приехали!
— Разговорчики в строю!.. — сказал Авинов и подозвал фон Лампе: — Английский знаешь?
— Немного, — скромно ответил Алекс.
— Будешь мне помогать.
Борт «Хамбера» приблизился вплотную, увесисто толкнулся в скулу «Мурмана», сминая мягкие кранцы. Димитрий и Даниил приняли швартовы.
— Хэллоу! — рявкнул дюжий командир корабля с рыжей шкиперской бородкой от уха до уха.
Матросы с палубы «Хамбера» весело скалились, щеголяя в русских меховых шапках.
— Хэллоу! — ответил Кирилл.
Перебросившись с английским «кэптеном» парой учтивостей и вызнав, кто куда следует, Авинов решил сыграть доблестного русского офицера. Нажаловавшись на нехватку угля, он прозрачно намекнул на одно удручающее обстоятельство — команду нечем было кормить.
— Уипьем уодки! — выразился капитан, исчерпав багаж знаний по русскому, и отдал приказ.
Британские матросы, скалясь по-прежнему, натащили картонных коробок с тушёнкой, сгущёнкой, уилтширским беконом и новозеландскими яйцами, пересыпанными сухарями, французской солониной, каким-то компотом…
— Аллеc гут! — выразился Димитрий, припомнив немецкие словечки, слышанные в Либаве. А британцы, они с немаками рядом проживают, должны уразуметь…
Распрощались с англичанами хорошо, даже Талала, пошептавшись с Алексом, выдал:
— Шэнк ю!
Два корабля, настоящая канонерка и самодельная, разошлись, как в море, каждый следуя своим курсом.
— Сигареты! — ахнул Даниил, разбирая «подарки». Дрожащими руками разворошив пачку «Лаки страйк», он сунул одну сигаретину в рот и торопливо закурил. Вдохнул глубоко, щурясь от дыма и полузабытого удовольствия. — Сма-а-ачно!
— Бабская безделка, — посмеивался Кузьмич, но тоже засмолил по одной.
Алекс не курил. Ножом пооткрывав банки, он скомандовал:
— Налетай!
Это была роскошь — по банке корн-бифа в руки! Кирилл нежно, щепетно взял пластик розовой ветчины, переслоенной пергаментом, и отправил в рот. Господи, как просто человеку испытать наслаждение жизнью! Просто поголодай — и поешь, вот так, один на один с консервной банкой… А потом — чаёк! Настоящий, запашистый, с сахаром, с печеньем…
— Вот ведь, буржуи недобитые, — хмыкал Талала. — Чего б так-то не воевать?
Настроение у экипажа беглой канонерки резко пошло вверх. Даже плицы колёс, чудилось, зашлёпали живее…
Ниже впадения Пинеги Северная Двина разошлась, будто расплелась, на множество проток и русел. Изобилуя плоскими островами и пожнями, долина реки раздвинулась за горизонт. На подходе к Архангельску воды слились воедино, чтобы у самого города вновь разойтись запутанным лабиринтом дельты.
Названия архангельских предместий поражали слух: Цигломень, Чубола, Талаги, Маймакса… Никакой руси, сплошные лопь да сумь! [161]
Суровые пейзажи Севера впечатляли своею скудной красочностью, неяркой, в два-три цвета, живописностью и скромным величием. Здешние края были пасынками природы — отлучённые от тепла южных широт, они брали за душу не буйным роскошеством жизни, а строгою простотой. И, когда по правому берегу встал город, это было как явление чуда. Высокие каменные дома с колоннами перемежались крепкими деревянными усадебками, луковки церквей почти касались низко клубившихся туч.
Звенели и ширкали паровые пилы в Маймаксе, звякали и тренькали трамваи, публика гулко топала по деревянным тротуарам. Ещё один трамвайчик, уже речной, пересекал Двину от железнодорожного вокзала на левом берегу до городской набережной на правом.
У причала стоял американский крейсер «Олимпия» и несколько английских канонерок, но союзники не вмешивались в разборки между «туземцами». Королевские стрелки Гемпширского полка охраняли бесконечные склады или вили петли по набережной, заводя знакомства с местными барышнями, но глаза не мозолили.
— Может, к Маймакше жавернём? — неуверенно сказал Талала.
— А что там?
— Пролетарии там…
— А где ж они раньше были, пролетарии эти? Позарывали винтовки на огородах — и ждали, чем всё закончится. Идём в Соломбалу — портовые покрепче.
— Мимо крейшеров… — поёжился беззубый.
— Могут и не заметить — интервенты должны были уже привыкнуть к нашему бардаку…
И впрямь — «Мурман» неторопливо прочапал на виду у всего города, пока не свернул в речку Кузнечиху, отделявшую Соломбалу. Выбрав дальний закуток, где у причалов сгрудились облезлые шхуны и зачуханные буксиры, канонерка пристала к берегу.
— Ждите пока здесь, — распорядился Авинов, — а ты, Даниил, пойдёшь со мной. Бывал тут?
— Приходилось, — кивнул Эктов.
Спустившись по сходням, комиссар и кондуктор отправились на поиски борцов с интервентами Антанты и белогвардейцами, однако здесь, на рабочей окраине, где тон задавали портовики, никто особо и не прятался. Соломбальцы, все какие-то встрёпанные и злые, то и дело собирались в кучку, ругая власти и неся однообразный революционный вздор — про то, как им ущучить «гидру контрреволюции», как дать отпор «загнивающим империалистам», как разить «белобандитов, хотящих обратно посадить нам на шею помещиков и капиталистов!».
  
Пройдя по всей Преображенской улице, Кирилл с Даниилом вышли на Центральную площадь. Здесь они застали очередной митинг. Какой-то эсер или кадет трепался с дощатой трибуны о свободе, а работяги освистывали этого деятеля, толкуя о насущном — о жратве. Эсера прогнали, и на шатучий помост взошёл человек в чёрном бушлате.